После того как я проводил Летицию обратно в общежитие Аренсбаха и вернулся в общежитие Эренфеста, в общей комнате я лицом к лицу столкнулся с профессором Гудрун. От её леденящего взгляда у меня всё внутри задрожало.
Страшно, до чего же она похожа на Рихарду, когда злится!
Пока я готовился выдержать её гнев, к нам подошёл Вильфрид с совершенно бесстрастным лицом и спросил:
— Профессор Гудрун, позвольте мне взять это на себя?
Она долго смотрела на него, приподняв брови, а затем коротко кивнула.
Мой брат перевёл на меня тяжёлый взгляд, и, если бы его глаза не оставались зелёными, я бы поклялся, что он применяет ко мне cокрушение. Я знал, что он способен создавать пугающую ауру, но даже представить не мог, что от него может исходить такое давление — тем более направленное на меня.
Меня внезапно охватило желание умолять профессора Гудрун отчитывать меня вместо Вильфрида. По крайней мере, с ней я примерно представлял, чего ожидать. Вильфрид ещё никогда меня не отчитывал, и неуверенность в том, что меня ждало, наполняла меня ужасом. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы заставить себя последовать за ним.
Мир исчез, когда его охристый плащ заполнил всё моё поле зрения. Он возвышался надо мной, словно гора, и его рост давил на меня тяжестью тихой силы. Его квадратные плечи казались небом — настолько широкими и далёкими они выглядели.
Мы вошли в зал для встреч, и, когда уселись, Леопольд, слуга Вильфрида, установил устройство для блокировки звука в пределах области. После того как он активировал его, все, включая моих последователей, вышли наружу. Звук закрывшейся за ними двери прозвучал с окончательностью падения меча Эйвилиба, и вместе с ним у меня ухнул желудок.
— Мельхиор.
От льда в голосе моего брата кровь у меня в жилах замерла, и мне потребовались все силы, чтобы выдержать его пылающий взгляд.
— Ты сегодня всё испортил. Ты ведь понимаешь это, да?
Рука сомкнулась на моём горле, и я сглотнул, превозмогая удушье. Мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал, когда я ответил:
— Н-но я победил.
Его глаза вспыхнули.
— Ты думаешь, это единственное, что имеет значение?! — прорычал он, заставив меня отшатнуться. — Ты чуть не погиб и заодно чуть не погубил ещё одного кандидата в герцоги! Да ещё и бывшего принца!
— Н-но разве мы не должны быть готовы поставить на кон всё на поле? Экхарт всегда говорил…
Тяжесть обрушилась мне на грудь, когда в его светящихся глазах закружились радуги.
Мой брат, который всегда навещал меня с улыбкой, с радостью играл со мной в карты, находил время тренироваться со мной, с гордостью ходил со мной в храм и помогал мне изучать религиозные обряды, применял ко мне подавление.
Мои предательские глаза горели, пока гнев и печаль грозили сокрушить моё сердце прежде, чем это успеет сделать мана Вильфрида.
— К чёрту то, что говорил Экхарт! — взревел он. — Это должна была быть дружеская игра между первокурсниками и второкурсниками! Ни в коем случае дело не должно было доходить до применения смертоносной силы, идиот!
Давление ослабло, когда он замолчал, и я смог сделать полный вдох.
— Но в своём диттере за невесту ты тоже использовал некоторые из тех же инструментов и несколько божественных инструментов! — возразил я, когда ярость пересилила печаль. — Разве они не могут быть столь же смертоносными?
В нашем барьере, блокирующем звук, раздался треск, когда его кулак обрушился на стол, и я отодвинулся, чтобы, если стол сломается, он не упал мне на ноги.
— На кону было моё будущее! Ты даже ничем не рисковал! Всё, что ты мог потерять, — немного гордости! Не говори мне, что ты настолько глуп, чтобы считать это одним и тем же!
Я не мог с этим спорить, но не собирался позволять ему обвинять меня в том, что я зашёл слишком далеко ради «дружеского» диттера.
— А как насчёт приветственного диттера в Дункельфегере, о котором ты мне рассказывал? — потребовал я. — Там ты использовал взрывчатку, хотя ставки были не такими уж серьёзными.
— Против Зента и опытных рыцарей Дункельфегера! Эти бомбы едва ли доставили им неудобства, и мы использовали их ответственно! А ты, напротив, совершенно неправильно с ними обращался!
— Что ты имеешь в виду? — потребовал я.
Воздух с шумом вырвался из моих лёгких, когда гнетущая тяжесть подавления моего брата снова обрушилась мне на грудь. Я с трудом сделал едва заметный вдох.
— Ты понятия не имел, какие инструменты бросаешь в своего противника! И даже не пытайся утверждать обратное, потому что, если бы ты знал, что это были за инструменты, то не стал бы их использовать!
У меня не было возможности возразить: я едва мог набрать достаточно воздуха, чтобы не потерять сознание, не то что говорить. Да и в любом случае я не смог бы этого сделать. Он был совершенно прав.
Он закрыл глаза, и мы одновременно сделали глубокий вдох.
— Вот в чём проблема, — сказал он уже не крича, но его голос всё ещё звучал так же пугающе. — Когда у тебя есть настолько опасные инструменты, нельзя просто хватать их наугад и использовать на близком расстоянии.
Он помолчал, а когда заговорил снова, его голос едва возвышался над шёпотом.
— Как ты думаешь, что стало бы с Эренфестом, если бы ты отправил племянника Зента на высокую лестницу? Как, по-твоему, мы с Шарлоттой чувствовали бы себя, если бы смотрели, как ты-
Его голос сорвался, и вместе с ним — моё сердце.
Мой брат не плакал. Даже когда он был обручён с госпожой Детлиндой, я никогда не слышал, чтобы он так терял контроль над собой. И всё же одна лишь мысль о том, что я вознесусь на высокую лестницу, лишила его самообладания.
Я опустил взгляд на повреждённый стол, осознав, какую боль причинил Вильфриду и, скорее всего, Шарлотте.
Вильфрид прочистил горло и заговорил снова.
— Как бы мы себя чувствовали, если бы нам пришлось смотреть, как ты взбираешься на высокую лестницу? Как, по-твоему, отреагировали бы наши родители?
Внезапно его тон стал жёстким.
— А всё потому, что ты оказался настолько глуп, что бросил в человека прямо перед собой случайный набор инструментов. Это самое глупое, что я когда-либо видел.
Он был прав. Это было чудом: взрыв причинил мне лишь тяжёлые травмы. Я легко мог погибнуть, а мёртвые рыцари не побеждают в диттерах. Если бы я лучше разделил инструменты, то мог бы убедиться, что тянусь к чему-нибудь не мощнее светошумовой гранаты, и избежать опасности.
Я схватил взрывчатку по ошибке, потому что запаниковал. Хотя мы с Летицией обсуждали, что делать, если я окажусь в бою один против двоих, все наши планы вылетели у меня из головы в тот момент, когда я услышал, как господин Рауферег объявил о своём приближении. Сколько бы я ни изучал прошлые диттеры дяди и сколько бы стратегий мы с Летицией ни придумывали, ничто из этого не могло компенсировать полное отсутствие опыта.
Я был настоящим идиотом. Почему мне понадобилось столько времени, чтобы наконец это понять?
Все пытались мне это сказать, но я не слушал. Узнав от Юстокса и Экхарта обо всех подвигах дяди, усердно тренируясь на тренировочной площадке и успешно похищая магические круги прямо у всех из-под носа, я думал, что смогу стать таким же, как дядя. В конце концов выяснилось, что я всего лишь очередной кандидат в герцоги Эренфеста.
Преодолевая ком в горле, я хрипло прошептал:
— Приношу свои глубочайшие извинения.
Повисла выжидательная тишина, и напряжение росло с каждым биением сердца. Спустя целую вечность Вильфрид нарушил её вопросом:
— И это всё?
Я покачал головой, но промолчал. Пусть моё извинение и было недостаточным, я не знал, что ещё сказать.
Похоже, он всё понял: вздохнув, он строго посмотрел на меня.
— Обещай мне, что больше не будешь делать ничего подобного.
— Я усвоил урок, — заверил я его. — В будущем я буду осторожнее с магическими инструментами. И больше не буду переоценивать свои непроверенные способности. Я буду работать усерднее прежнего и приобрету опыт, необходимый, чтобы стать достойным называться учеником дяди.
— Хорошо. Я больше не хочу снова издалека искать в твоём теле признаки жизни. Понял?
Я кивнул.
— Ладно. Тогда пока не вставай.
Не обращая внимания на мой вопрошающий взгляд, он вышел за пределы звукового барьера и открыл дверь.
К моему ужасу, в дверь вошла Шарлотта. Вскоре мы остались вдвоём, сидя друг напротив друга, а в моих ладонях начал скапливаться пот.
— Мельхиор, — сказала она с пугающим спокойствием, — ты настолько недоволен своей помолвкой?
— А?
— Если ты и правда считаешь её настолько отвратительной, мы можем поговорить с отцом и отказаться от неё.
— Погоди, при чём тут моя помолвка?
Её лицо оставалось спокойным и невозмутимым, но в глазах горел огонь, пока она сверлила меня взглядом.
— Не представляю, зачем ещё ты попытался бы покончить с собой во время дружеского диттера с незначительными ставками.
— Я не…
— Неужели найдётся настолько глупый человек, который станет устанавливать случайный набор магических инструментов на близком расстоянии, когда среди них есть мощная взрывчатка? — Её взгляд стал жёстче. — Поэтому я не могу не прийти к выводу, что ты действовал намеренно.
Я съёжился под её взглядом, но всё же сумел ответить:
— Я понимаю всю серьёзность своей ошибки. Обещаю, что больше не повторю её.
Она не смягчилась.
— Ошибка? Какое облегчение. Не представляю, что такого сделали мы с Вильфридом, чтобы ты обрёк нас на ужас, заставив наблюдать, как сам едва не возносишься на высокую лестницу собственными руками.
Плечи у меня опустились, а голова склонилась под тяжестью её слов.
— Приношу свои глубочайшие извинения. Я не хотел причинить тебе и брату столько боли.
Вздохнув, она закрыла глаза и откинулась в кресле.
— Ты даже не представляешь, через что нам пришлось пройти. Одно лишь чувство вины за то, что я попросила профессора Гудрун разрешить тебе участвовать в диттере… Оно чуть не сокрушило меня. Я не могла дышать, пока Вильфрид не сказал, что ты открыл глаза. Пусть это длилось недолго, но с того момента, как ты упал на землю, и до того, как наконец пошевелился, мой младший брат был с Верховной Парой.
Она была права. Я не мог этого представить. Даже когда я пытался представить Шарлотту или Вильфрида на своём месте, у меня скручивало желудок и жгло глаза.
— Прошу прощения, — выдавил я сквозь угольный ком, горевший у меня в горле. — Я не хотел заставлять тебя пережить нечто столь ужасное. В будущем я буду лучше управляться со своими инструментами, чтобы это больше не повторилось.
— Действительно, этого больше не повторится, — согласилась она, — потому что у тебя будет предостаточно времени, чтобы обдумать, как это предотвратить.
Я нахмурился, чувствуя, как желудок медленно проваливается.
— Что ты имеешь в виду, сестра?
— Отныне тебе запрещено участвовать в диттере, пока ты не закончишь занятия третьего года обучения на курсе рыцарей.
— Что?! — воскликнул я, вскочив на ноги. — Ты можешь быть моей сестрой, но у тебя нет полномочий… чтобы…
Мои слова оборвались, когда Шарлотта протянула мне письмо. Сердце колотилось у меня в горле, а желудок, казалось, оказался где-то у туфель, но я всё же взял письмо и медленно его открыл.
Это было письмо на моё имя, в котором дословно повторялись слова Шарлотты и стояла подпись Ауба Эренфеста.
Уставившись на неё в недоумении, я потребовал:
— Как ты так быстро его достала?
Впервые за весь день сестра улыбнулась мне, но в её улыбке не было тепла.
— Ты думала, я ничего не делала, пока Вильфрид тебя отчитывал?
Я схватился за голову, позволив проклятому письму упасть на пол, и в отчаянии застонал.
Два года — никакого диттера. Никакого сбора материалов с помощью ставок. Никаких новых возможностей приобрести ценный опыт.
Как же мне теперь стать таким же, как дядя?