Через два дня после злополучного посещения тайной комнаты Розмайн прибыла в его поместье, чтобы начать смешивать магические инструменты для детей, которых Сильвестр собирался крестить как своих подопечных. Благодаря тому, что во время чистки в этом плетении удалось обнаружить ещё больше приверженцев Георгины, в храме оказалось гораздо больше осиротевших или брошенных детей, чем прежде, и у некоторых из них объём маны соответствовал как минимум уровню среднего дворянина. Несколько детей обладали таким же количеством маны, как и многие высшие дворяне. Лишь горстка имела слишком мало маны, чтобы рассматривать их крещение.
Сильвестр решил отступить от традиции для детей, которым было больше семи лет, но которые всё ещё могли накопить достаточно маны, чтобы посещать Академию зимой их десятого года. Они получат крестильные кольца на частных церемониях, поскольку уже получили образование, ожидаемое от дворянина. В отличие от храмовых священников и священниц, которые были репатриированы после гражданской войны, эти дети будут участвовать в специальном дебюте, который состоится после дебюта для новокрещёных семилетних. В конце концов, им нужно было показать свои лица дворянскому обществу и продемонстрировать свои таланты, чтобы доказать, что они заслуживают милости, которую Сильвестр им дарует.
Другими словами, Фердинанда и Розмайн ждало невероятное количество смешивания.
Он был вне себя от радости.
После того как Юстокс принес ингредиенты, которые Сильвестру наконец удалось раздобыть, Фердинанд и Розмайн принялись сортировать и подготавливать их, двигаясь отработанными шагами в плавном танце, который они оттачивали годами. Пока Розмайн нарезала и взвешивала ингредиенты, он подготавливал магические камни и рисовал по одному экземпляру каждого магического круга, который им понадобится. Как только она закончила подготавливать все плоды небельбаума, она взяла его магические круги и принялась копировать и размещать их на стопке магической бумаги, которую он ей предоставил. Сильвестр чуть не заплакал от цены, но прибыль от чертежей ручного насоса в одном только Древанхеле с лихвой покрыла расходы.
Когда всё было готово, Фердинанд кивнул ей, чтобы она начинала добавлять ингредиенты, пока он помешивал. После того как она добавила последний, она нарисовала магический круг для экономии времени, не дожидаясь подсказки. Когда он снова кивнул, она нарисовала второй, затем достала табуретку и нарисовала третий. На создание магического инструмента всё ещё уходило значительное количество времени, но когда он вытащил его и передал Розмайн для осмотра, она сказала:
— Как всегда, потрясающе! Так будут выглядеть магические инструменты наших детей?
У него запылали уши, когда он фыркнул и забрал инструмент обратно.
— Конечно, нет. Нашему ребёнку понадобилось бы нечто гораздо более высокого качества. Это был инструмент для простого высшего дворянина.
— «Простого», — повторила она с хихиканьем. — Думаю, ты так же далёк от стандарта, как и я.
За это он ущипнул её щёку.
— Не заставляй меня тратить ману на исцеление тебя, идиотка, — сказал он, помолившись Лонгшмер об исцелении. — Приготовь следующие ингредиенты.
Она слегка надула губы, но всё же сделала, как было велено. На этот раз он велел ей добавить четвёртый круг, и смешивание завершилось в мгновение ока.
Когда они закончили с инструментами для высших дворян, Фердинанд и Розмайн поменялись местами, чтобы она могла изготовить инструменты для средних дворян, а он — оценить её прогресс в смешивании. Она могла одновременно использовать два магических круга для экономии времени, и Фердинанд отчаялся, что она никогда не перейдёт к трём, учитывая её отсутствие интереса к смешиванию. Всё же инструменты для средних дворян требовали гораздо меньше времени, так что это не было для них помехой.
Пока она помешивала, она напевала незнакомую мелодию, которую он запомнил, чтобы позже аранжировать. Это был жизнерадостный мотив с мотивами, похожими на другие мелодии, которые она ему дарила. По-видимому, многие песни из мира снов следовали одним и тем же или похожим «аккордовым последовательностям», причём разные эпохи, жанры и страны отдавали предпочтение определённым последовательностям.
Её напевание внезапно прекратилось, когда котелок вспыхнул, и, передавая ему готовый магический инструмент, она спросила:
— Как думаешь, когда у нас будут дети?
Жар прилил к его ушам и шее, и он немедленно потребовал установить устройство для блокировки звука в пределах области.
— Идиотка, зачем задавать такие вопросы?! — выплюнул он в ту же секунду, как Юстокс отошёл за пределы досягаемости.
Наклонив голову, она спросила:
— Что не так? Это ничем не отличается от вопроса о том, когда мы поженимся.
— Это другое!
— Вовсе нет! И то, и другое в какой-то степени подразумевает призыв Зимы, верно?
Он закрыл лицо рукой и вздохнул. Бесстыжая девчонка!
— Когда всё устаканится, тогда и поговорим об этом.
— Значит... может, когда мне будет около двадцати пяти? — спросила она.
И сколько, по её мнению, потребуется времени, чтобы Александрия приняла её как ауба? Разве она не собирала союзников так же, как он собирал ингредиенты? Они попадут под её чары в течение пары лет, особенно когда все их земли начнут процветать. Единственное, что его беспокоило в этом отношении, — это их реакция на то, что они станут герцогством библиотек. Ноль шансов, что она не превратит всю столицу в огромную библиотеку и не заставит Сильвестра подписать контракт, отдающий ей все книги, отправленные в Эренфест.
В любом случае, он не хотел думать о том, когда у них будут дети. Это делало всё слишком реальным, и одна только мысль о том, чтобы стать отцом, наполняла его ужасом. Как он мог быть отцом, когда его собственное детство было таким катастрофическим и болезненным? Он даже не заслуживал держать младенца на руках, не говоря уже о том, чтобы быть для него родителем. Все были в шоке, когда Розмайн проявила к нему привязанность, и Сильвестр изначально запретил ему общаться с Вильфридом, потому что знал: любое его взаимодействие с детьми будет для них травматичным. Даже Розмайн называла его ходячей фабрикой травм и сделала плюшевого шмила, чтобы защитить Летицию от него.
Как она вообще могла допустить мысль, чтобы он стал отцом, если он только сделает их детей несчастными, озлобленными и такими же сломленными, как он сам?
Рука, коснувшаяся его плеча, вывела его из самобичевания, и он взглянул в лунно-золотые глаза, полные беспокойства.
— Фердинанд?
Он покачал головой.
— Ничего.
Её взгляд говорил: «Это не "ничего". Ты снова плохо о себе думал, не так ли?»
Он фыркнул и стряхнул её руку.
— Нам еще нужно сделать много инструментов. Хватит тратить время.
С разочарованным вздохом она повернулась к котлу и принялась смешивать ингредиенты. После изготовления пятого инструмента она попросила поменяться местами, и вскоре он полностью сосредоточился на смешивании, наслаждаясь её помощью: она добавляла ингредиенты, рисовала магические круги и раскладывала готовые инструменты ровными рядами. Он почти расстроился, когда они закончили делать последний.
* * * * *
Когда Фердинанд и Розмайн пришли в кабинет Сильвестра, они сообщили ему, что магические инструменты для детей готовы, и он назначил время, чтобы пойти в храм, раздать их и поговорить с их новыми владельцами.
С этим было покончено, и Розмайн ушла, чтобы встретиться со своими мастерами из нижнего города. Она собиралась дать им тонкий намёк начать готовиться к переезду. Они не знали, когда нападёт Георгина, но это, скорее всего, произойдёт скоро, и Розмайн хотела, чтобы её семья и Гутенберги отправились с ней в Александрию.
* * * * *
Когда два брата остались одни, Фердинанд рассказал Сильвестру о том, что узнал про клонов, и тот выглядел так, будто готов был умереть на месте.
— Что это вообще, чёрт возьми, такое? — спросил Сильвестр, обхватив дрожащими руками голову. — Значит, где-то могут быть десятки фальшивых Георгин? А Гроазам, которого мы видели в главном зале в ту ночь, когда напали на моих дочерей, тоже был ненастоящим? Они собирались сделать то же самое с Розмайн? Я… я не могу… Это уже слишком!
— Сильвестр, дыши, — приказал Фердинанд.
Старшему брату потребовалось несколько мгновений, чтобы успокоиться и взять дыхание под контроль, хотя его всё ещё трясло, как лист на ветру Штайфебризе. — И всё это ради того, чтобы завладеть Основанием герцогства, которое было настолько ниже её… Может, если бы она направила эту энергию на помощь собственному герцогству, Аренсбах не был бы в таком плачевном состоянии.
— Возможно, но это не та реальность, с которой мы имеем дело, — вздохнул Фердинанд. — Нам нужно быть готовыми увидеть несколько копий Георгины. Мы не можем считать, что любая захваченная или убитая — настоящая, пока не сможем это подтвердить.
— И всё это как раз тогда, когда Ауб Аренсбах слёг. О чём она только думает?
— Ауб болен? — спросил Фердинанд, и его сердце ушло в пятки.
— А? Ах, да. Только сегодня узнал от Ауба Древанхеля. Он пытался с ним связаться, но ему сообщили, что Ауб Аренсбах настолько болен, что не может даже подойти к зеркалу. Аубу Древанхелю это не сулило ничего хорошего.
Значит, колокол диттера прозвучал.
— Она будет действовать скорее раньше, чем позже. Только не знаю, сделает она это до или после похорон.
— Похороны. Конечно. Почему бы ей не запланировать убийство собственного мужа в рамках безумного плана по захвату моего герцогства? Как же это нелепо, — рассмеялся Сильвестр. — Боги, так у бывшего командующего рыцарским орденом Центра тоже были двойники?
Со вздохом Фердинанд кивнул.
— Скорее всего, хотя я не планирую делиться этой информацией с королевской семьёй. Как бы ни было важно, чтобы они знали, я опасаюсь последствий для Эренфеста, если я это разглашу.
Его, Розмайн и Эренфеста безопасность для меня гораздо важнее, чем Центр. Боги могут вмешаться, если потребуется, чтобы защитить свой Сад, а я всегда могу убить того Ланценавца, которого Раоблут планирует посадить на трон, и заставить Эглантину занять трон вместо него.
Сильвестр застонал и уронил голову на стол.
— Я даже не знаю, что сказать: «Молодец» или «Ты идиот?» Это выше моего понимания. Я начинаю гадать, благословлён я или проклят Глюклитатом.
— Учитывая заблаговременное предупреждение и наше превосходное положение, — и тот факт, что Фердинанд был в Эренфесте, а не в Аренсбахе, — я бы сказал, благословлён. А теперь перестань зацикливаться на пустяках и обрати внимание на то, что действительно важно.
— Я запечатал вход в Основание. Вот магические инструменты, которые проведут вас в целости. Их хватит на тебя и твоих детей.
— А? А где инструмент Розмайн?
Фердинанд прищурился.
— Я думал, ты захочешь, чтобы доступ имели только твои кровные дети.
— Эм, ты пропустил ту часть, где я сказал, что она моя дочь, как и Шарлотта? Если что-то случится со всеми нами, я предпочту, чтобы она могла взять Основание.
Он вздохнул и постучал себя по виску.
— Хорошо. Я сделаю ей один. — Он всегда сможет уничтожить его, когда она станет Аубом Александрии.
— Вот, — сказал Фердинанд. — Это маски, защищающие от воздушных ядов. Если получишь весть, что нападение началось, надень её и не снимай, пока не убедишься, что все враги мертвы или схвачены. У Розмайн, Вильфрида и Шарлотты уже есть свои. Носи её с собой постоянно. Вот амулеты, которые тоже защищают от яда, любезно предоставленные Розмайн.
Глаза Сильвестра чуть не вылезли из орбит.
— Боги милостивые, это что, радужный магический камень?!
Фердинанд потёр складку между бровями и вздохнул. Он сказал ей не тратить такой качественный материал, когда подошло бы что-то гораздо менее ценное, но, как всегда, она рванула вперёд, не обращая на него внимания.
— Она настояла, что её семья заслуживает только лучшего. — Она даже подготовила защитные амулеты такого же качества для своих мастеров и семьи из нижнего города. Такое расточительство доставляло ему головную боль.
Сильвестр покачал головой в неверии, взял один из амулетов и пропустил через него ману, присвистнув при виде появившегося магического круга. — Этот гремлин нечто особенное. — Затем он надел его и убрал остальные в карман, чтобы раздать позже.
— Есть ещё какие-нибудь умопомрачительные новости?
— Нет.
Сильвестр с облегчением вздохнул, встал и подошёл к своему шкафу с выпивкой. — Что скажешь насчёт пары бокалов и партии в гевиннен? Мне бы сейчас очень пригодилось что-то расслабляющее и весёлое.
Фердинанд усмехнулся.
— Я не против продолжить свою победную серию.
— Ха! Посмотрим, как долго продержится твоя самоуверенность! Я стал ещё лучше после игр с Вильфридом.
В тот вечер Фердинанд покинул кабинет, одержав три победы и не потерпев ни одного поражения.
* * * * *
За неделю до того, как Сильвестр должен был отправиться в храм, Розмайн пригласила Карштедта встретиться там с ней и отпраздновать десятилетие Николауса. Зимой он начнёт учиться в академии, поэтому ему понадобятся учебные принадлежности и магический камень ездового зверя. Карштедт неохотно согласился, а Фердинанду пришлось тренировать рыцарей вместе с Бонифацием.
— Моя внучка действительно балует своих младших братьев и сестёр.
— Да, — вздохнул Фердинанд, наблюдая за тем, как его элитный ударный отряд отрабатывает сложные манёвры.
Бонифаций фыркнул, а затем рявкнул выговор Матиасу, чья стрела оказалась на расстоянии пальца от самого центра мишени. — Жаль, что никто не смог отговорить её брать его в рыцари-телохранители. Он всегда демонстрировал отличные навыки, когда она приводила его сюда на тренировки, но он был сыном той женщины…
— Я прекрасно осведомлён об этом. — Фердинанд сделал несколько знаков Корнелиусу, который выкрикнул приказы остальному своему отряду, прежде чем перестроиться для отработки другого набора манёвров. — Однако благодаря вашим тренировкам она сможет защитить себя от такого неопытного парня, как он.
— Конечно! Моя внучка великолепна!
Он решил не комментировать это и вместо этого спросил:
— Вы дадите ему такую же подготовку, какую давали другим её рыцарям-телохранителям?
— Конечно! — прогремел он. — Ему нужно будет уметь как следует её защищать! К тому же это позволит мне внушить ему страх перед богами, чтобы он даже не думал о том, чтобы причинить ей вред.
Затем он глубоко вздохнул и закричал:
— Матиас! Теперь слишком далеко влево! Двадцать кругов! Дамуэль, проследи, чтобы он не использовал усиление!
Должно быть, Бонифаций хорошо относился к Матиасу, раз так легко с ним обошёлся.
* * * * *
Крещение подопечных Ауба проводилось так же, как и для простолюдинов. Нескольким из них исполнилось семь лет весной или летом, так что они вместе с детьми, родившимися осенью, собрались в часовне на церемонию. Розмайн называла каждого по имени, и они регистрировали свою ману в медальонах гражданства, после чего Сильвестр объявлял их своими подопечными и вручал им кольца. Затем они произносили благословения.
Когда все дети получили кольца, Розмайн даровала им огромное благословение, отчего их глаза засияли, как у Хартмута.
С окончанием церемонии дети ушли, а спустя несколько мгновений прибыли старшие дети, которые уже прошли возраст крещения, но ещё не доросли до академии. Они были проверены Хартмутом, и с помощью зелий восстановления, которые изготовили служащие Розмайн, Вильфрида и Шарлотты, они смогли наполнить свои магические инструменты достаточным количеством маны, чтобы без проблем посещать дворянскую академию. Они прошли ту же процедуру, что и раньше, а когда покинули часовню, Сильвестр, Фердинанд, Хартмут и Розмайн отправились ждать у дворянских ворот.
Дети уже подготовились к отъезду из храма, поэтому довольно быстро добрались до ворот. Розмайн увеличила своего ездового зверя, чтобы он мог вместить их и багаж и доставить всех в замок. Мнения детей по поводу огромного грюна разделились: одни считали его потрясающим, другие — ужасным, что сильно беспокоило Фердинанда. Он не хотел, чтобы над Эренфестом летало ещё больше ездовых зверей в форме грюна.
Сначала они отправились в замок, чтобы высадить девочек. Норберт и несколько слуг занялись разгрузкой их вещей и сопровождением в комнаты. После этого они повезли мальчиков на тренировочную площадку, где ещё больше слуг занялись размещением мальчиков в общежитии рыцарей — всё под пристальными взглядами Бонифация и Карштедта.
Николаус был среди тех, кого привели в здание рыцарей, и прежде чем его проводили в комнату, Розмайн отозвала его в сторону и попросила присматривать за Дирком. Он весело согласился, казалось, радуясь, что старшая сестра на него полагается. Однако, когда она потянулась погладить его по голове, он покраснел от смущения и уклонился от её руки, сказав:
— Пожалуйста, сестра. Я уже слишком взрослый для этого… и здесь слишком много людей.
Розмайн ухмыльнулась ему и сказала:
— Значит, ты согласен на поглаживания по голове, когда людей будет не так много? Я запомню.
— Я… Я не это имел в виду! — запротестовал он, его глаза заметались, высматривая, кто подслушал. Когда он заметил Фердинанда, стоявшего довольно близко и уставившегося на него, он на мгновение выглядел ужаснувшимся, прежде чем его дворянская маска снова встала на место.
— Сестра, я-я-я должен идти распаковывать вещи. Прошу, отпустите меня!
— О, ну хорошо, — поддразнила она. — Если ты должен идти. — С этими словами она отпустила его со снисходительной улыбкой. — Ах, какой же он милый, — проворковала она. — Право, жаль, что он не может жить с отцом.
Карштедт кашлянул и отвернулся, его глаза выдавали стыд, которого не показывала дворянская маска.
— Это… не так просто, Розмайн.
— Я знаю, отец. Это был не упрёк вам, а лишь выражение сожаления. Я не против быть его опекуном, поскольку уже исполняю эту роль для нескольких других. К тому же он не является для меня финансовым бременем, так как вы выплачиваете на него содержание, за что я вам весьма признательна.
В этом плетении, вместо того чтобы отступить, дабы не проявлять фаворитизма, она выставляла напоказ свою роль опекуна, оправдывая покрытие расходов на жизнь посвятивших ей имя, и призывала их откладывать заработанные деньги до совершеннолетия. Затем она брала на себя обучение их основам коммерции и инвестиционным стратегиям, чтобы приумножить их средства. У них, как и у Филины, было по крайней мере по одной небольшой инвестиции в продукт, созданный ею, что приносило крошечную прибыль с каждой продажи, выплачиваемую раз в сезон. Даже это, очевидно, принесло им немалый доход.
Единственным исключением был Матиас, так как о нём заботился его брат, ставший главой их рода и унаследовавший состояние бывшего Гиба Герлаха. Хотя они больше не носили титул гиба, они всё ещё были довольно состоятельны. Матиас даже недолго прожил в общежитии рыцарей, поскольку Янрик вскоре смог купить пустующее поместье с садом после того, как посвятил своё имя Фердинанду.
* * * * *
В течение следующих нескольких недель Фердинанд получал отчёты о том, как мальчики осваиваются в общежитии рыцарей, поскольку теперь, как командующий рыцарским орденом, он нёс за них ответственность. Поначалу некоторым было тяжело привыкнуть, особенно потому, что им пришлось оставить слуг в сером. Посвятившие имя Розмайн помогали чем могли, но вскоре основная нагрузка легла на Родерика, поскольку Лоуренц отошёл от дел, чтобы помочь Бертраму подготовиться к крещению и дебюту: приёмная мать мальчика была занята новым младенцем.
Фердинанду стоило немалых усилий убедить Розмайн не осыпать подарками новую семью Янрика, когда поздней осенью у него родился сын Тобиас. Однако она всё же сумела добиться его согласия на отправку сладостей и расслабляющей смеси чая, которая, по слухам, помогала при грудном вскармливании. Янрик, Аннализа и Матиас были тронуты её добротой, что ещё больше укрепило их верность, поэтому Фердинанд закрыл на это глаза и не стал читать ей нотации.
* * * * *
Через две недели после рождения Тобиаса его ману оценили как в низшем диапазоне высших дворян. Таким образом, в начале зимнего сезона общения Янрик и его род были возведены в статус высших дворян. После объявления Фердинанд получил много неодобрительных взглядов, но он проигнорировал их. Что сделано, то сделано. Хотя они могли подождать до следующей зимы, чтобы возвысить статус Янрика и избавить себя от головной боли, все согласились, что важнее обеспечить Розмайн рыцарем-высшим дворянином в академии. Фердинанд не был уверен, что они будут делать в следующем году, поскольку Николаус будет только на втором году обучения, и он не знал, будет ли к тому времени основана Александрия.
По обычаю Розмайн и Хартмут провели зимние крещения. Среди крещёных были осиротевшие и брошенные дети из храма, родившиеся зимой, а также рыжеволосый мальчик по имени Дирк. Похоже, Сильвестр не мог оставить ребёнка с пожиранием и маной уровня среднего дворянина в приюте, и мальчик выразил желание служить Мельхиору в качестве последователя, а затем и главного священника. Его объявили всестихийным, как и нескольких других детей, воспитанных в храме. У некоторых было шесть стихий, но ни у кого не было меньше четырёх.
Этот замысел — дать брошенным или осиротевшим детям больше стихий — был несущественным планом, который Фердинанд привёл в действие в надежде, что их снова возьмут под опеку. Всё началось как эксперимент для дальнейшей проверки того, сколько маны и молитв нужно принести, чтобы получить божественную защиту. Хартмут был скрупулёзен в своих испытаниях, записывая произнесённые молитвы, использованные божественные инструменты и количество затраченной маны. Он также установил контрольные условия, заставив некоторых детей воздерживаться от передачи маны определённым божественным инструментам. Благодаря тому, что они проводили много времени, молясь в храме, запомнить молитву божественной защиты для них было легче, чем для большинства третьекурсников. Самым сложным было заставить детей среднего дворянства с низким уровнем маны заполнить круг, но зелья восстановления заполнили пробелы. Когда Сильвестр решил крестить их, эксперимент послужил тому, чтобы выделить их как достойных его милости.
Последующие выступления на харшпиле ещё больше закрепили этот факт, поскольку всех их обучали Вильма или Розина с тех пор, как они попали в храм. Даже Дирк играл восхитительно, ведь музыка была частью учебной программы храмовой школы Розмайн.
Во время общения быстро стало очевидно, что лишь Лейзеганги неохотно принимают новых детей Эренфеста, хотя их неодобрение было гораздо сильнее в отношении старших детей, которым пришлось дебютировать вместе с семилетками, поскольку их крестили поздно. Всё, что противоречило социальным нормам, было трудно принять, так что даже Розмайн не могла по-настоящему винить их за их взгляды. Однако это всё равно вызывало у неё отвращение — слышать, как взрослые плохо говорят о детях из-за обстоятельств, не зависящих от них.
Когда Фердинанд сопровождал Розмайн в зимнюю игровую комнату, он не ожидал буйства, но затем получил известие от Рихарды, что его нестандартная невеста хочет взять трёх недавно дебютировавших детей из бывшей фракции Вероники в качестве последователей.
Он быстро вышел, спустился в игровую комнату, вызвал Розмайн, отвёл её в зал для встреч и сунул ей инструмент блокировки звука.
— Объясни.
Она склонила голову.
— Я знаю, что ты ценишь эффективность, но тебе действительно стоит давать мне хоть какой-то контекст.
Раздражённо вздохнув, он спросил:
— Что это за чушь насчёт того, что ты хочешь взять ещё детей из бывшей фракции Вероники в качестве последователей?
— Разве не ты постоянно твердишь мне, что мне нужно больше последователей? С тремя другими кандидатами в герцоги и размером нашей фракции добавить ещё кого-то буквально невозможно. Я помогала воспитывать этих детей в храме, и хотя я была там не так часто, как до моего юреве, я всё равно довольно хорошо их знаю и обсуждала их со своими последователями в храме, которые видят их каждый день.
— В любом случае, мне нужно больше рыцарей-телохранителей и служащих. Одна из них — девочка, которая начнёт учёбу в академии в следующем году и планирует пойти на курс рыцарей. Другим только по семь лет, но в храмовой школе они проявили большой потенциал как служащие. Их отчёты уже на уровне второкурсников.
Фердинанду это не показалось чем-то из ряда вон выходящим, поскольку храмовые отчёты Розмайн были лучше, чем у большинства взрослых служащих, ещё до того, как она погрузилась в юреве. Тем не менее, он должен был признать, что это, по крайней мере, ставило их на уровень выше среднего.
— Ты ведь ещё не подходила к этим детям, верно?
Она покачала головой с сардонической улыбкой.
— Я сказала только Рихарде, и я знала, что как только она свяжется с тобой, ты примчишься сюда. Выслушивать нотации за то, что я только подумываю взять их в последователи, куда предпочтительнее, чем те, что ты прочитал бы мне, если бы я сделала это, не посоветовавшись с тобой.
Он потянулся через стол и ущипнул её за щёку, правда, совсем легонько.
Когда он вернулся в главный зал, он разыскал Хартмута и спросил о детях, которых рассматривала Розмайн.
— Ах, этих троих, хм? — В его глазах появился тошнотворный, благоговейный блеск, когда он сказал:
— Все они преданные почитатели нашей богини, хотя их преданность бледнеет по сравнению с моей.
Слава Богам, хоть за это.
Хартмут продолжил:
— Эмилия попала в приют в шесть лет. Она была замкнутой девочкой, которая часто плакала, засыпая, хотя у неё не было сильной привязанности к семье, поскольку те пренебрегали ею в пользу её старшего брата, который был казнён вместе с их родителями. Я счёл это довольно странным, ведь у неё мана уровня высшей дворянки, но, возможно, её брат был просто исключительным.
— С момента её прибытия в храм она серьёзно относилась к учёбе, чего я не могу сказать о некоторых других детях, пришедших к нам в том возрасте. Казалось, ей больше всего нравились физические тренировки, поэтому я не удивлён, что она хочет пойти на курс рыцарей.
— Людольфу было четыре года, когда он попал в приют, и, как и другие, он поначалу испытывал трудности с адаптацией. У него была гораздо более сильная привязанность к семье. Однако в течение года он смирился с новыми обстоятельствами, и теперь, если спросить его, он скажет, что не очень помнит своих родителей или старших братьев и сестёр.
— Он прилежный мальчик, который вместе с Райнером помогает синим священникам с некоторыми простыми бумажными делами и время от времени проверяет их расчёты.
— Райнер быстрее всех троих привык к жизни в храме. Он родился зимой, поэтому, когда мы приняли его, ему было всего три года. Естественно, он, как и любой ребёнок, расстраивался из-за перемены обстановки, но Вильма ему очень понравилась: её цвет волос был похож на цвет волос его матери.
— Возможно, он самый умный из всех детей в храме, и его мана находится на верхней границе среднего дворянства.
— Право слово, я впечатлён острым взглядом и отличным чутьём моей госпожи. Она так легко выбрала лучшее, что мог предложить приют. Осмелюсь предложить позволить ей взять этих троих, хотя вам стоит проверить, выдержат ли её финансы бремя щедрости моей госпожи.
Фердинанд постучал пальцем по виску, обдумывая текущие средства Розмайн, её доходы, расходы и сумму, которую она заплатит за новых детей. Он видел, как она может разработать три новых прибыльных продукта специально для того, чтобы они окупились, что ещё больше увеличит её средства. Если же нет, она всё равно сможет покрыть расходы, особенно учитывая минимальное содержание детей, которое Сильвестр должен будет ей выплачивать за заботу о трёх его подопечных.
— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю с ней об этом ещё раз.
Позднее тем же вечером Розмайн ждала его в его тайной комнате, скрестив руки на груди и глубоко нахмурившись.
Тяжело вздохнув, он сел в кресло напротив мягкой скамьи и спросил:
— Что случилось? Разве я не одобрил твой выбор последователей?
— Да, одобрил, — сказала она. — Проблема не в этом.
— Тогда в чём? — спросил он, потирая лоб, где за последние пару колоколов начала зарождаться головная боль.
Розмайн подалась вперёд и сказала:
— Я злюсь, потому что ты мне не доверяешь.
— Что? — спросил он, совершенно ошеломлённый.
— Я говорила тебе, что Эмилия, Людольф и Райнер будут выдающимися последователями. И ты мне поверил? Нет! Ты не дал бы своего одобрения, пока Хартмут не сказал, что они хороши.
Фердинанду не хотелось так завершать этот вечер.
— Ты слишком мягка к детям. Поэтому более объективная точка зрения...
— «Объективная»? Одобрение Хартмута легко заслуживают люди, проявляющие лояльность ко мне.
Это... было правдой, и начал он с похвалы их преданности Розмайн.
— Кроме того, — продолжила она, — если бы я была такой мягкой, я бы попыталась взять больше трёх, разве нет? Вместо этого я выбрала тех, у кого есть отличные перспективы и кто принёс бы мне наибольшую пользу. Разве не так ты учил меня поступать? Разве я не продемонстрировала свою способность действовать согласно своему положению?
— Или ты даже не видишь меня, потому что слишком занят поисками прежней Розмайн, которая не знала даже этих основ дворянского общества?
У Фердинанда сердце ухнуло в пятки, а глаза расширились. Неужели он обращался с ней как с девочкой из предыдущего плетения, которая полностью руководствовалась эмоциями, не обращая внимания на социальные нормы? Он думал, что смирился со смертью той Розмайн, но, возможно, проведённые за чтением её воспоминаний ночи заставили его смешивать этих двоих.
Или он всё ещё искал ту Розмайн, которую потерял, ту, в которую влюбился первым?
Молодая девушка, сидящая напротив него, была почти совсем другим человеком, нежели та, что была в его памяти. Хотя внутри она была той же самой, она была гораздо более компетентна в умении ориентироваться в дворянском обществе.
Так зачем ему понадобилось спрашивать мнения Хартмута?
Можно сказать, он хотел больше подробностей, но даже не спросил её ни о чём. Можно сказать, он хотел услышать мнение того, кто наблюдал за ними дольше, но разве это не то же самое, что не доверять её суждению, когда она сказала, что уже посоветовалась со своими последователями?
Она всегда умела выбирать лучших последователей, когда ей предоставляли такой выбор, и даже те, в ком все больше всего сомневались, в итоге оказывались одними из самых преданных её последователей. Николаус в этом плетении, например, был благодарен своей старшей сестре за то, что она сделала то, на что не решился их отец, и был полностью предан защите той, кто защитила его. У неё был талант добиваться превосходных результатов от тех, на кого она тратила время.
— Я приношу извинения, — сказал он. — Ты... права. Я не доверял тебе, но должен был.
Розмайн вздохнула и наконец опустила руки.
— Я знаю, что ты нелегко доверяешь людям. Тот факт, что ты ел мою еду, не беспокоясь о ядах, почти сразу после нашей встречи, показывает, что ты в какой-то мере доверяешь мне, но... Фердинанд, я не хочу, чтобы меня всю жизнь сравнивали с той Розмайн. Я не хочу, чтобы ты принимал важные решения вроде того, доверять ли моему суждению, основываясь на ней. Я бы предпочла, чтобы ты вообще не принимал решений, основываясь на ней, но, возможно, я слишком многого прошу.
— Это не слишком много, — сказал он. — Это самое меньшее, что я могу сделать. Не могу сказать, что не думаю о ней, особенно когда я читал её воспоминания в поисках подсказок, которые помогут нам в грядущей битве, но я…
— Я не вижу в тебе её, но ты не ошибаешься, утверждая, что я пытался найти её в тебе. В основном это было в самом начале, и я давно перестал, а вместо этого начал ценить того человека, которым ты стала. Ты… — Его уши горели, когда он отвернулся. — Ты дорога мне такой, какая ты есть.
Когда он услышал её всхлипывание, он инстинктивно потянулся к ней и притянул в объятия.
— Уф, я так зла на тебя за то, что ты делаешь невозможным злиться на тебя! — воскликнула она.
Он вздохнул, поглаживая её по спине.
— Это не имеет никакого смысла.
— Это чувство! Оно не обязано иметь смысл!
Он позволил ей плакать у него на плече, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Самым сильным было чувство вины — вины за то, что он стал причиной её слёз, заставил её чувствовать себя незамеченной, убедил, будто она недостаточно хороша, заставил её поверить, будто он всё ещё ищет ту Розмайн, которую потерял давным-давно, и даже после всего этого он всё ещё не дал ей того доверия, которого она заслуживала.
Наконец её слёзы прекратились, но она не отпускала его. Он позволил ей посидеть так ещё немного, пока с неловкостью не осознал её дыхание у своей шеи и то положение, в котором они оказались.
— Розмайн, — сказал он, пытаясь убедить её отодвинуться самостоятельно, — дай я исцелю твои глаза.
Она села прямо, но не слезла с его колен и продолжала свободно обвивать руками его шею.
— Я не могу как следует дотянуться до твоих глаз, пока ты так висишь на мне.
Медленно она разжала запястья и убрала руки назад, хотя и оставила ладони на его плечах.
Это не улучшило ситуацию.
Он убрал одну из её рук и исцелил её, но она не поняла намёка и не двинулась с места. Вместо этого она уставилась ему в глаза, словно могла видеть его душу.
— Фердинанд, — прошептала она, — что нужно для того, чтобы ты мне доверял?
Он закрыл глаза и опустил лоб ей на плечо.
— Практика, — признался он. — Я доверяю тебе больше, чем кому-либо когда-либо, но, насколько бы ошеломляющим ни был этот уровень для меня, я знаю, что этого недостаточно.
Он обнял её за талию и притянул ближе, охваченный внезапным страхом, что она поймёт, какое он никчёмное существо, и исчезнет из его жизни.
Она погладила его по волосам и сказала:
— Я знаю, что это трудно, учитывая всё, через что ты прошёл, но ты же сам сказал дать тебе знать, если ты начнёшь впадать в дурные привычки. Скажи, ты бы вообще заметил проблему, если бы я не подняла этот вопрос?
— …Нет.
— Может, в следующий раз попробуешь сначала поговорить со мной. Спроси меня, если хочешь больше подробностей. Если ты не удовлетворён, по крайней мере дай мне знать, что собираешься обсудить это с кем-то ещё, особенно если этот кто-то — мой последователь.
Он кивнул, уткнувшись ей в плечо.
Когда он снова поднял голову, она оказалась слишком близко. Её глаза искали что-то в его глазах. Пыталась ли она понять, действительно ли он видит её? Искала ли она доказательства того, что однажды он будет доверять ей так, как она заслуживает?
Может быть, она просто пыталась убедиться, что он понял.
Его мысли мгновенно застыли, а кровь закипела, когда её рука опустилась с его волос на его щеку.
— Мы добьёмся этого вместе, правда?
Добиться чего? О чём они вообще говорили?
Она хихикнула и затем подалась вперёд. К тому моменту, как он понял, что она делает, было уже поздно. Она прижалась своими мягкими, как лепестки, губами к его лбу, заставив его замереть на месте.
С очередным хихиканьем она спрыгнула с его колен и поспешно ретировалась, пожелав ему благословения Шлафтраума, прежде чем телепортироваться обратно к Линкбергам.
— Шлафтраум, прибереги свои проклятые благословения для себя! — крикнул Фердинанд, начиная готовить лекцию о приличиях, которую он прочтёт своей бесстыжей невесте при первой же возможности.