Розмайн наконец вышла из своей комнаты, надев на лицо благородную улыбку. Он почувствовал её приближение к своему кабинету и задумался, когда в последний раз ощущал чьё-то присутствие. Была ли это Розмайн в прошлом плетении? С момента возвращения он точно никого не чувствовал. Это ощущение всё ещё было странным, и он за долгое время к нему так и не привык. Он всегда связывал его с болезненными воспоминаниями, но, впервые почувствовав Розмайн, начал пересматривать эту связь. Она ещё не полностью изменилась, но он делал успехи.
Прошло двенадцать лет с тех пор, как я в последний раз терпел её издевательства, а она всё ещё не отпускает меня. Как долго я ещё позволю ей иметь надо мной такую власть?
Розмайн вошла, вырвав его из раздумий:
— Фердинанд, я хотела бы извиниться за своё недостойное поведение ранее.
— Извинения приняты. А теперь садись. Нам многое нужно обсудить.
Она сделала, как ей велели, а он обошёл стол и погладил её по голове:
— Ты хорошо справилась с Древанхелем и Дункельфегером, Розмайн.
Всё её лицо вспыхнуло, а глаза заблестели от слёз — она явно разволновалась. Он убрал руку и вопросительно посмотрел на неё, но Розмайн лишь уставилась в пол, прикрывая пылающие щёки. Она так смутилась, когда узнала, что способна чувствовать его присутствие. Возможно, прикосновения смущали её так же? Вероятно, теперь она больше не станет искать объятий, и это одновременно приносило ему облегчение и печаль.
Он отстранился от неё, снова сел за стол, затем активировал инструмент блокировки звука и велел своим людям отвернуться. Розмайн заметила это и сделала то же самое.
— А теперь давай обсудим статую Местионоры. Ты дала ей немного маны, верно?
Когда она кивнула, он продолжил:
— То, что я сейчас скажу, не должно покидать этих покоев. Нельзя делиться этим ни с кем. Более того, если мы когда-нибудь снова заговорим об этом, то только в тайной комнате. Всё ясно?
— Да.
— Полагаю, это связано со святилищами.
Её глаза расширились:
— Тогда почему Шварц и Вайс велели мне дать ману статуе? Я уже давно их хозяйка, а святилище я посетила год назад. Больше ничего не изменилось.
Фердинанд постучал пальцем по виску:
— А что ты делала до этого?
— Давала им ману, как обычно.
— Разве ответ не очевиден? Поднося им свою ману, ты преодолела некий порог, после чего они смогли отвести тебя к статуе.
Она кивнула, приложив палец к щеке:
— Тогда кто такой Дедушка?
Вздохнув, Фердинанд спросил:
— Ты помнишь дерево, возле которого получила свою божественную волю?
— Да, оно было довольно красивым.
— Это и есть Дедушка.
Она склонила голову набок, но он не стал ничего объяснять. Вместо этого он сказал:
— Больше не давай статуе ману. А теперь перейдём к следующему вопросу. Я слышал, профессора музыки настояли, чтобы ты сыграла для них какую-то песню. Я хочу её услышать.
Розмайн уже была готова отказаться, но затем натянула на лицо благородную улыбку:
— Конечно, но я спою её, только если будут присутствовать все мои опекуны, включая обеих моих матерей и отцов.
Хитрый ход, призванный избавить её от необходимости исполнять песню. Но она уже успела дебютировать с ней на чаепитии, а кроме того, стала бы единственной мишенью для поддразниваний Сильвестра — и как исполнительница, и как композитор. Он уже много раз играл в эту игру и всегда — на победу.
— Хорошо, — сказал он. — Через три дня. Ты будешь готова?
Её улыбка стала ослепительной:
— Конечно. С нетерпением буду ждать.
Его улыбка была столь же лучезарной:
— Непременно. А теперь нам нужно назначить встречу с Сильвестром и Эльвирой, чтобы обсудить принятое нами решение о расширении печатной промышленности в другие герцогства. Ты будешь свободна послезавтра во второй половине дня?
— Полагаю, да.
Фердинанд кивнул, затем опустил взгляд, и от его притворного веселья не осталось и следа:
— Розмайн, тебе удалось почувствовать кого-нибудь ещё?
Её «Бву-ух?!» подтвердило, что он застал её врасплох, и он был уверен: если поднимет взгляд, её лицо будет таким же красным, как и в зале телепортации.
Наконец, заикаясь, она выдавила:
— Н-нет, никого.
— Понятно. Хорошо.
Значит, принц был вне пределов её восприятия, и вскоре он сам это поймёт, когда ему станет всё очевиднее, что она уже прошла ту стадию полового созревания, на которой развивается восприятие маны. Это должно его отпугнуть.
— А ты можешь почувствовать кого-нибудь ещё? — нерешительно спросила она.
Он покачал головой:
— Уже долгое время — никого.
— Значит, других вариантов с самого начала и правда не было, — пробормотала она.
— Тебя это расстроило? — спросил он, нахмурившись. — Тебе нужны другие варианты?
Она быстро замотала головой, и её тёмно-синие волосы заметались из стороны в сторону:
— Нет! Нет! Я просто подумала, что нам повезло обручиться. Было бы довольно трагично, если бы Сильвестр обручил меня с кем-то другим, а потом выяснилось, что я могу чувствовать тебя, но не его.
— Вот именно, — согласился он, вспоминая свой страх, что она решит оставить его и вернуться к жизни простолюдинки, будь у него возможность предоставить ей выбор. А вместе с ней исчезла бы и любая надежда на ту семью, которую он желал больше всего на свете. Было эгоистично с его стороны не позволить ей самой решать — вернуться к простой жизни или выйти за него в этом плетении, но разве не она сама настояла, чтобы он научился быть эгоистичным?
Если только так он мог удержать её рядом с собой, значит, он будет эгоистом.
* * * * *
Розмайн сразу же засыпали просьбами о встрече северные гибы, и вместо того, чтобы отказывать им в этом плетении, она запланировала встречи с каждым из них после обряда посвящения. Это задержало бы её возвращение в академию на пару дней, но ей казалось, что такой компромисс вполне разумен.
В день встречи, посвящённой обсуждению печатной промышленности, пришла записка от Шарлотты: они вернутся на следующий день, значительно раньше, чем планировалось. Пока Розмайн отсутствовала, Детлинда пыталась пригласить её и Вильфрида на чаепитие, но они ссылались на возвращение к обряду посвящения, чтобы избежать её.
— Лучше уж в общежитии не будет ни одного кандидата в герцоги, чем придётся общаться с госпожой Детлиндой, — сказала Розмайн после объявления в начале встречи. — Благодаря нашим лучшим оценкам, в целом большему запасу маны и распространению печатной промышленности я намерена обойти их в рейтинге, чтобы мы могли просто отказывать им, а не проходить через все эти сложности лишь ради того, чтобы избегать Аренсбаха.
Сильвестр побледнел, но Эльвира воспользовалась случаем, чтобы всерьёз начать встречу:
— Розмайн, вот план расширения в другие герцогства. Пожалуйста, ознакомься с ним.
Её взгляд пробежался по строкам, пока она листала страницы. Дойдя до конца, она резко вскинула голову и ахнула:
— Закон о депонировании книг! Что с ним случилось?
Эльвира отвела взгляд, а Сильвестр почесал голову. Иными словами, объяснять всё они предоставили Фердинанду. Тяжело вздохнув, он сказал:
— Боже правый, неужели ты не понимаешь, какие проблемы возникнут, если Эренфест станет официальным хранителем всех печатных материалов?
— Нет, не понимаю, — сказала она, положив стопку бумаг и скрестив руки на груди. — Мы начали эту промышленность. Без нас — без меня — вообще не было бы никаких печатных материалов. Если они не хотят соблюдать Закон о депонировании книг, то пусть не получают доступа к моей запатентованной технологии.
— Идиотка, если где и собирать печатные материалы, то в Центре, в Королевской библиотеке.
— А Королевскую библиотеку может посетить кто угодно?
— Разумеется, нет.
Она улыбнулась так, словно только что выиграла спор:
— Тогда она не может служить полноценным хранилищем книг. Книги должны быть доступны всем. Чтение — фундаментальное право человека. Ограничивать доступ к печатным материалам — значит нарушать это право. Более того, я бы даже сказала… Мне… мне очень нужны эти книги!
— Вот и проявился твой истинный мотив, — вздохнул он.
— Пожалуйста, — взмолилась она со слезами на глазах. — Хотя бы оставь пункт о том, что Святая Эренфеста будет получать копии! Ты ведь можешь сделать для меня хотя бы это после того, как я столь великодушно отдала герцогству созданную мной с нуля промышленность? Это как моё дитя. Нет, это и есть моё дитя! Почему ты пытаешься отнять у меня моего ребёнка?!
— Идиотка! — рявкнул Фердинанд. — Возьми себя в руки! Неужели всё то время, что я в дополнение к своей работе выполнял и твою, чтобы ты могла заниматься с Эльвирой, было потрачено впустую?
Это на миг заставило её замолчать.
— Я не соглашусь! — заявила она, надувшись и скрестив руки на груди.
У него на лбу вздулась жилка.
— Тем лучше. Это отрасль герцогства, а не личный бизнес, так что твоё согласие не требуется.
Она ахнула и уставилась на него так, словно он совершил непростительное предательство.
— Возможно, мы могли бы добавить пункт, позволяющий Эренфесту покупать по одному экземпляру каждой напечатанной книги, как вы изначально предложили на прошлой встрече, господин Фердинанд, — сказала Эльвира, явно уставшая от этого спора.
Розмайн нахмурилась, но хотя бы задумалась.
— Пусть будет два экземпляра. Один я всё равно хочу для себя. Ради этого я и затевала всю эту промышленность.
— И где ты вообще собираешься хранить все эти книги? — спросил Сильвестр.
— В библиотеке, которую мой жених так великодушно согласился подарить мне после нашего звёздного сплетения.
Фердинанд вздохнул.
— Комната немаленькая, но вскоре в ней не останется места, если отрасль будет расти так быстро, как мы предполагаем.
Пожав плечами, она сказала:
— Тогда можно поставить вдоль стен спальни книжные полки. Всё равно лучшего декора не найти.
Фердинанд не желал спать в библиотеке, лишь слегка замаскированной под спальню, но этот спор можно было отложить на потом. Когда они вновь основали бы Александрию, это уже не имело бы значения: она наверняка построила бы огромную библиотеку в центре города.
— Значит, две книги, — сказала Эльвира, сделав пометку в документе. — Что-нибудь ещё?
Розмайн кивнула:
— Я хотела бы встретиться с компанией Плантен, прежде чем мы начнём переговоры с другими герцогствами. Нужно обсудить, насколько реально отправлять ремесленников в далёкие герцогства, чтобы они обучали местных мастеров книгопечатанию и изготовлению бумаги. Также хотелось бы узнать мнение Отто из компании «Гилберта», поскольку раньше он был странствующим торговцем и лучше всех знает, каково вести дела в других герцогствах. Ещё нужно добавить пункт, позволяющий мне перевозить моих Гутенбергов на ездовом звере. Даже если они отправят ремесленников обучаться сюда на зиму, нам всё равно придётся посылать представителей компании Плантен, чтобы основывать гильдии книгопечатания и растительной бумаги, а я не намерена позволять своим людям путешествовать по опасным землям без защиты.
— Почему они должны отправлять своих ремесленников сюда на зиму? — спросила Эльвира. — Разве выходцы из тёплого края вроде Дункельфегера не будут сильно страдать от нашей куда более холодной погоды?
— У нас просто не хватит места, чтобы разместить ремесленников вместе со всеми остальными торговцами, которые прибудут летом. К тому же ремесленникам гораздо проще покидать свои мастерские зимой, когда заказов становится меньше и они переключаются на зимнее рукоделие.
— Понятно, — удовлетворённо кивнул Сильвестр. — Значит, все наши роскошные гостиницы смогут рассчитывать на посетителей круглый год, если мы возложим бремя путешествий на другие герцогства, а не будем заставлять тебя развозить своих людей по всей стране. Убедить их будет непросто, так что тебе нужно подготовить Гутенбергов к любому из вариантов.
На этом встреча наконец закончилась.
* * * * *
На следующее утро прибыли Вильфрид и Шарлотта; оба были рады и тому, что удалось сбежать от Детлинды, и встрече с родителями. Едва поприветствовав брата и сестру, Розмайн рассказала им о выступлении, которое собиралась дать в тот же день. Для Фердинанда это стало первым намёком на то, что что-то было неладно.
Второй намёк появился в конце обеда, когда она спросила:
— Останавливающие время магические инструменты ведь всё ещё в библиотеке?
Третий последовал прямо перед началом выступления. Она устроилась впереди в сравнительно небольших покоях и с мирной улыбкой посмотрела на собравшихся родных и последователей. Однако, встретившись взглядом с Фердинандом, она на кратчайший миг сменила улыбку на злорадную усмешку. Остановить ловушку, которую она устроила три дня назад, было уже слишком поздно.
Она перебрала струны, выводя прекрасную мелодию — нежную и бодрую; ноты взбегали и сбегали по гамме, словно маленький ручеёк, струящийся с невысокого уступа.
Затем она запела, и песня едва не заставила его закрыть лицо руками и застонать от смущения.
Ферберген велит своё сердце скрывать,
Но в снах Шлафтраума всё тебе скажу.
Я знаю: нам вместе с тобой не бывать,
Но встречи с тобою отчаянно жду.
Дрефангуа медлит, сплетая канву,
Анвакс придержал для ростков благословенье.
Как долго мне ждать, мой Бог Тьмы, наяву,
Когда танец Блуанфы рождает волненье?
Плащ Бога Тьмы застилает простор,
А Штеррат пишет в звёздах: нам быть лишь вдвоём.
Это чудо богов — среди рек и средь гор
Мы с любимым одну землю домом зовём.
Штайфебризе, плетенье Дрефангуа гони!
Мой Бог Тьмы, под плащом от разлуки укрой.
Все мои времена, все грядущие дни —
Либенсхильфе, когда же он будет со мной?
Пускай Юнгерайзе найдёт меня где-то —
Тебя не покину до гибели света.
И если Штеррат тебя в звёздах укроет,
Блуанфа дорогу мне к сердцу откроет.
Эруахлерен мой, оставайся со мной,
О танце Блуанфы мне вновь говори.
Боги чудом меня привели — я с тобой,
И чудесней романа не знали миры.
Когда она спела строку о том, как Боги привели её в Эренфест, он понял, что это была та самая песня, которую она отказалась петь для принца. Он лгал бы самому себе, если бы сказал, что эти слова его не тронули, но смущение перевешивало всё остальное.
Когда прозвучала последняя нота, Эльвира лихорадочно размахивала в воздухе штапом, а на лице Флоренции играла задумчивая улыбка. Карштедт изо всех сил старался сохранять вежливую улыбку, хотя у него подёргивались брови, а уголки губ то и дело норовили опуститься.
Когда Розмайн вышла из комнаты, Сильвестр наконец расхохотался и несколько раз хлопнул Фердинанда по спине. После пятого хлопка тот смерил старшего брата ледяным взглядом и сказал:
— Ещё раз прикоснёшься ко мне — лишишься этой руки.
— Ладно, ладно! — прохрипел Сильвестр, поворачиваясь к сыну, закрывшему лицо руками. — Вильфрид! Ну как тебе выступление?
Вильфрид лишь чуть приподнял голову и сказал:
— Пожалуйста, не разговаривайте со мной. Мне слишком стыдно, чтобы что-то говорить.
— Сестра и правда… так страстно относится к тому, что ей нравится, не так ли? — сказала Шарлотта; её взгляд и улыбка дрогнули.
— Разве это не одна из самых романтичных песен, которые вы когда-либо слышали? — спросила Эльвира, обращаясь в пустоту. — Ах, история юной девушки, влюблённой и отчаянно тоскующей по своему богу тьмы! Разве от неё сердце не начинает трепетать, а на глаза не наворачиваются слёзы?
Флоренция кивнула:
— Именно так. Это напоминает мне некоторые песни, которые Сильвестр пел мне, когда мы ещё учились в дворянской академии.
— Матушка! — вскричали Вильфрид и Шарлотта.
— Эй, ну-ка! — воскликнул Сильвестр, мгновенно перестав смеяться. — Не нужно сейчас вспоминать древнюю историю, верно?
Не обращая ни на кого внимания, Фердинанд встал и решительно направился к двери, уже готовя леденящую душу нотацию для своего маленького гремлина. Неудивительно, что он застал Юстокса почти готовым упасть на пол: тот держался за живот, прижав ладонь ко рту. Экхарт выглядел довольным, но он всегда умел сделать неправильные выводы. Янрик смотрел в сторону, избегая встречаться взглядами; по его шее медленно разливался лёгкий румянец.
Прежде чем Фердинанд успел дойти до двери, Сильвестр окликнул его:
— Эй, я понимаю, что это выступление тебя тронуло, но помни: до осени ещё очень далеко!
Он бросил на брата сердитый взгляд и вышел из комнаты. Юстокс успел взять себя в руки и отправил ордонанц своей матери, чтобы узнать, где находится Розмайн. Оказалось, что она была в Северном здании. К счастью, Сильвестр ещё не отменил разрешение Фердинанду входить туда, поэтому тот без промедления отправился в её покои и велел Экхарту постучать в дверь. Войдя, он увидел, что Розмайн подняла взгляд от бумаг на столе и одарила его благородной улыбкой.
— Фердинанд, — сказала она, — что привело тебя сюда?
Он едва ли не швырнул инструмент блокировки звука на стол. Она опустила взгляд на инструмент, затем снова посмотрела на него и повернулась к своим последователям.
— Прошу вас ненадолго оставить нас. Есть вещи, о которых нельзя говорить в присутствии тех, кто не является кандидатом в герцоги.
Когда она поднялась, Корнелиус начал возражать, но она бросила на него сердитый взгляд и спросила:
— Может, мне рассказать матери, чем вы занимаетесь с Леонорой в беседке?
Корнелиус побледнел, а Леонора густо покраснела.
— В-вы не можете…!
С торжеством в глазах Розмайн сказала:
— О, значит, в моей теории всё-таки есть доля правды. Запомни, дорогой брат: обычно громче всех протестуют те, кто виноват больше всех.
Затем она чуть ли не затащила Фердинанда в свою тайную комнату и с грохотом захлопнула дверь. Прошло всего несколько мгновений, прежде чем свет начал мигать, но она не обратила на это внимания и вместо этого подошла к большой коробке на столе.
— Я хочу, чтобы это было у тебя, — сказала она. — Я работала над этим какое-то время, но, думаю, теперь всё наконец готово.
Фердинанд прищурился, распознав её уловку. Он хотел отчитать её за то, что она без стыда пела эту песню перед всеми, но его взгляд то и дело возвращался к коробке. Что бы там ни было, она считала это достаточно впечатляющим, чтобы избежать сурового выговора. Неужели она спланировала свою месть за то, что он поместил останавливающие время магические инструменты в библиотеку настолько заранее?
С тяжёлым вздохом он шагнул вперёд, снял ткань, скрывавшую коробку, и застыл.
Сама коробка была сделана из стеклянных панелей, вставленных в металлическую раму, чтобы пропускать внутрь свет. Крышка была устроена так же, а вот дно состояло лишь из деревянных реек — несомненно, чтобы лишняя вода могла стекать. В богатой почве, заполнявшей дно коробки, покоился мягко светящийся золотой росток высотой примерно в две ладони.
— Розмайн, — ахнул он, с восхищением глядя на растение, — это…?
Она кивнула.
— Дерево бленруса. Один из плодов, которые мне дал Гиб Хальдензель, достался тебе, но второй я использовала, чтобы попытаться его вырастить. Ты заставил меня согласиться отдавать тебе свою ману для будущих экспериментов с растениями, и я решила, что с чудом Хальдензеля стоит попробовать. Мне пришлось перебрать почти все семена, прежде чем одно из них прижилось.
Его мысли закружились при мысли обо всех последствиях её эксперимента.
— Как? Что ты сделала? В чём заключался процесс? Были ли контрольные образцы? Что в итоге сработало? Что ещё ты пробовала? Это единственный образец, давший результат? У тебя остались семена?
— Не так быстро, — хихикнула она. — Я могу отвечать только на один вопрос за раз. Могу сказать, что просто посадить семена и влить в них мою ману не помогло. Но когда я вознесла молитвы всем богиням весны, на следующий день оно из семян проросло. До этого я пробовала молиться только Вердренне, но результата не было. У меня не хватило семян, чтобы проверить каждую подчинённую богиню по отдельности, поэтому я не знаю, кто из них за это отвечает — или же все они. Но всё равно удивительно, правда?
Закончив объяснение, она выпятила грудь и самодовольно хихикнула.
— Удивительно, — пробормотал он, осматривая растение и вливая в него совсем немного своей маны, чтобы проверить его. Оно и правда было наполнено её маной, и он задумался, будет ли ею наполнен и плод, который оно даст. Да и даст ли оно вообще плоды? Сколько времени потребуется, чтобы оно достигло зрелости?
— Когда это семя проросло?
— Примерно в середине лета. Оно так долго оставалось совсем крошечным. Большая часть роста произошла после соревнования красильщиц.
Он нахмурился:
— Почему после него?
Покраснев, она сказала:
— Ну, кое-кто заказал для меня шпильку, подходящую к ткани моей будущей Ренессанс, а ты ведь знаешь, как мои эмоции превращаются в благословения, так что…
— Значит, ты вложила их в благословение, чтобы оно росло быстрее? — ошеломлённо спросил он. Эта девушка, которая любила читать и совершенно не интересовалась исследованиями, не связанными с библиотеками, потратила месяцы, экспериментируя со своими ограниченными ресурсами, чтобы подарить ему нечто настолько ценное. Он чуть не вознёс собственные молитвы Богам, но едва сумел сдержаться.
— Понятно. Это… поистине замечательно. Очень хорошо!
Она несколько раз подпрыгнула на носках, а затем бросилась к нему, обхватив его руками и тихонько хихикая, повторила его слова похвалы. Он крепко обнял её в ответ, снова поражённый тем, как сильно она выросла. Всего через два сезона ей физически исполнится тринадцать, так что неудивительно, что теперь она почти доставала ему до середины груди.
Как бы ни было приятно обниматься, свет становился всё настойчивее.
— Розмайн, нам пора уходить.
— Ох, ладно, — сказала она, надув щёки. Когда она повернулась к двери, он быстро набросил ткань на стеклянную коробку и с лёгким кряхтением поднял её. Неужели Розмайн смогла бы сама нести это? Насколько далеко она продвинулась в тренировке магии усиления?
Когда они вышли наружу, подозрительные взгляды сменились понимающими, стоило окружающим заметить большую коробку у него в руках. Очевидно, все решили, что в ней находится нечто, связанное с курсом кандидатов в герцоги или чем-то подобным. Хотя Розмайн ещё не была туда зачислена, все знали, что она учится намного выше своего курса, так что это казалось вполне вероятным объяснением.
Фердинанд попрощался с Розмайн и поспешил по коридорам в свой кабинет, где сразу вошёл в тайную комнату и с головой погрузился в исследования ростка бленруса.
Лишь по пути в храм на обряд посвящения он осознал, насколько искусно им манипулировали.