Всё началось с того взгляда, которым он одарил меня, когда он преклонил передо мной колени, глядя снизу вверх, пока моё благословение изливалось на него и рыцарей-учеников его герцогства. Ко мне уже подходили женихи с предложениями. Сёстры уже не раз делали мне намёки насчёт своих младших братьев.
Но на меня ещё никто не смотрел так, словно Штеррат украсил мои волосы звёздами, а Богиня Света зажгла в моих глазах сияние луны.
После матча в диттер, в котором моя старшая сестра так основательно его опозорила, господин Лестилаут обратился ко мне с необычайно странной просьбой. Он хотел, чтобы я связала его своим штапом. Сначала я подумала, что он из тех самых, о которых меня предупреждали матушка и госпожа Эльвира, но на самом деле он лишь хотел сравнить свою силу с моей, поскольку моё восприятие маны ещё не развилось. Ему удалось вырваться.
С трудом.
Меня преисполнило безграничное удовлетворение от того, что у Ауба Эренфеста будет больше маны, чем у Ауба Дункельфегера, когда я унаследую место отца. Господина Лестилаута, однако, удовлетворяло нечто иное. Сначала он вызвал меня на реванш, особо оговорив, что Ханнелору они забрать не могут, но меня он всё ещё может завоевать.
Это было… лестно, пожалуй, что такой мужчина, как он, пожелал добиваться меня, но мне было не по душе, когда ко мне относились как к трофею. Ханнелора заняла это положение, потому что сама этого хотела. У меня же не было никакого желания выходить замуж за пределы Эренфеста.
После того как я отвергла его во второй раз, он сменил тактику, как это принято в Дункельфегере. Он начал писать мне письма, расспрашивать обо мне — что я люблю, что нет, каковы мои надежды на будущее… Я отвечала, разумеется, как было необходимо для поддержания добрых отношений с будущим аубом, и из вежливости тоже задавала ему те же вопросы.
Я знала, что он художник, по иллюстрациям, которые он делал для книги Родрика. Чего я не знала, так это того, насколько он страстно увлечён этим. Он так любил искусство, что, когда вновь повторил ритуал получения защит, среди тех, кто его признал, оказалась Кунцзил, а также ещё одна богиня, которую он стеснялся назвать, хотя я подозревала, что это была Блуанфа.
Он был так дерзок внешне и в то же время так застенчив в самых глупых мелочах. Полная противоположность своей младшей сестры.
Я быстро заметила, что начинаю ждать его писем. В них всегда были один-два маленьких наброска, которые я могла представить, как он рассеянно рисует, думая о том, что ещё написать. От одной этой мысли на моём лице всегда появлялась улыбка.
Затем он спросил, может ли он сопровождать меня на мои чаепития, и я не знала, как отказаться. Пока мы шли, мы болтали о том о сём, иногда о наших братьях и сёстрах, иногда о наших домах, но в основном ни о чём. Он почти никогда не улыбался во время этих прогулок, но я видела, что ему нравится. Зачем ещё он стал бы утруждать себя, сопровождая меня, особенно когда у него есть невеста в академии?
Однако эти прогулки разрывали мне сердце. Каждый раз, когда я выходила из общежития, его глаза загорались, как в ту ночь, когда я даровала ему благословение Ангрифа. Когда мы расставались, они становились печальными, и с каждым днём эта печаль становилась всё сильнее. Как я должна была на это реагировать? Мне пришлось ожесточить своё сердце против него, зная, что я ничего не могу поделать, кроме как предложить ему стать союзником, когда я стану Аубом Эренфеста. Он не отказался бы от своего места ради меня; как он мог просить меня отказаться от своего места ради него?
На церемонии выпуска он смотрел на меня с такой тоской, что мне пришлось отвернуться, и я оказалась лицом к лицу с господином Ортвином. Он покраснел и в конце концов улыбнулся в ответ, но он был просто смущён. Контраст между его реакцией и реакцией господина Лестилаута заставил мою грудь сжаться, словно она вот-вот обрушится внутрь.
В тот момент я поняла, что, что бы я ни сделала, я буду несчастна в той или иной степени.
Либенсхильфе была жестокой богиней.
Я рассматривала мальчиков из списка отца. Я даже рассматривала мальчиков, не включённых в список, например, господина Аларика из Древанхеля. В какой-то момент я поняла, что начала сравнивать их с господином Лестилаутом. Конечно, мальчики были ещё юны и могли вырасти в кого-то даже более великого, чем он, так что я знала — мне просто нужно подождать.
По крайней мере, я так думала до следующего дня, когда он поднялся на сцену, одетый как Бог Тьмы. Когда он кружился, его движения были мощными, линии — грациозными, и я могла думать только об одном слове:
Совершенство.
Я не могла не представить его своим Богом Тьмы, укрывающим меня своим плащом. Как может мужчина быть одновременно таким сильным, таким дерзким, таким нежным и таким прекрасным?
Впервые в жизни я поймала себя на мысли: Как бы я хотела не быть Аубом Эренфеста.
Это была мимолётная мысль, навязчивая идея, не совпадающая с моими истинными желаниями.
И всё же она потрясла меня до глубины души.
В ту ночь он прислал мне небольшую посылку. В ней лежало письмо, в котором он выражал сожаление, что заканчивает академию и поэтому не сможет видеть меня в следующем году, говорил, что ему нравилось проводить со мной время, и просил оставаться на связи, а также приложил несколько магических писем, предназначенных для того, чтобы я могла отвечать ему. Под ними лежала картина, от которой у меня перехватило дыхание.
На ней был запечатлён его взгляд на меня, когда он стоял на коленях и смотрел, как изливается благословение. Я была куда прекраснее, чем в жизни, свет благословения окутывал меня неземным, красивым сиянием.
На обороте он написал: «Моей Богине Света, моей Богине Войны, моей Валькирии».
Я как раз недавно прочитала историю о валькириях из книги, которую Ханнелора одолжила моей сестре. Они были вестницами Ангрифа, почитаемыми в Дункельфегере как могучие воительницы, на которых равнялись их женщины.
Слёзы ручьём потекли по моему лицу, пока я проклинала капризность Либенсхильфе.
Первое письмо от него пришло менее чем через неделю после моего возвращения в Эренфест. Он писал о своём доме, о том, как богата эта земля, как его собаки рады его возвращению, и как одиноко ему от того, что он увидит меня только на турнире герцогств и, возможно, в будущем на конференции герцогов.
Я рассказала ему об Эренфесте в ответ: о том, что земля всё ещё покрыта снегом, что дворяне не разъедутся по домам до Празднования весны, и что в следующем году в академии мне будет не хватать того, кто мог бы меня сопровождать.
В следующем письме говорилось о храмовых реформах, которые внедрял Дункельфегер, и я похвалила его за эту инициативу, а также дала совет, основанный на опыте нашего собственного храма. В следующем после этого он сетовал, что, хотя моя сестра и брат смогли поехать в Дункельфегер, я осталась дома. Он сожалел, что не смог показать мне свою родину, и я почти читала невысказанные слова: «Может быть, мне удалось бы убедить тебя сделать её и своей родиной тоже».
Он написал снова после отъезда моих брата и сестры, и на этот раз приложил ещё одну картину — на ней я держала Копье Лейденшафта, направленное на зрителя, и оно искрилось маной. Именно такой я была в его глазах за мгновение до того, как уничтожила его чёрный щит. И снова я была прекрасна в его глазах — Богиня, нисходящая на поле битвы. Конечно, я никогда не могла соответствовать его образу, но меня тронуло осознание, что кто-то может видеть меня такой. Мне всегда говорили, что я милая, но я никогда не была прекрасной — так, как Богиня Света прекрасна для своего Бога Тьмы.
Наша переписка продолжалась вплоть до конференции герцогов. Он, вероятно, был занят замещением отца, так же как и я была почти поглощена снабжением Основания и изучением материалов курса кандидатов в герцоги под руководством дяди.
Когда отец вернулся, он объявил, что моей руки всё ещё настойчиво добиваются и что Древанхель выдвигает Аларика. Я успела немного узнать его во время совместного исследовательского проекта, и хотя его энтузиазм вызывал симпатию, он не произвёл на меня сильного впечатления.
Однако отец назначил мне срок, и я боялась, что у меня не останется времени узнать его получше. Даже если бы время и было, всё, что он говорил о господине Лестилауте, поглощало мои мысли до такой степени, что я едва могла вспомнить имя другого мальчика.
Он всё ещё добивался меня. Даже теперь.
Эти слова изгнали Геборднунг и призвали во мне бури Вердренны. Меня трогало, что он всё ещё хотел меня, что даже теперь думал обо мне, но я не могла не возмущаться тем, что он знал: я претендую на место Ауба — и всё же хотел, чтобы я отказалась ради него от своих амбиций. Мне стоило немалых усилий сохранять спокойствие, пока я наконец не встретилась с матушкой за чаем.
* * * * *
Когда предварительные любезности были соблюдены, я попросила разрешение возвести звуковой барьер. Затем сказала:
— Матушка, я не буду танцевать с Грамматуром. Я чувствую, будто стою перед невозможным выбором, и какой бы ответ ни дала, всё равно буду в нём сомневаться.
Матушка поставила чашку на стол и всё внимание обратила на меня.
— Между кем ты выбираешь, Шарлотта?
Матушка поставила чашку с чаем и обратила ко мне всё своё внимание.
— Шарлотта, между кем ты выбираешь?
— Между господином Лестилаутом и кандидатом в герцоги из Древанхеля, — призналась я с виноватым вздохом.
— Боже мой, мне кажется, уже то, что ты даже не назвала имени другого мальчика, должно сказать тебе всё, что нужно знать, — сказала матушка с ласковой улыбкой.
Я покачала головой и уставилась на своё искажённое отражение в ряби чая.
— Всё не так просто. Хотя господин Лестилаут, безусловно, меня… тронул, я не могу выйти за него замуж и стать Аубом Эренфеста. Я была главной претенденткой на наследование вскоре после моего крещения. Я училась и неустанно работала, чтобы достичь этого. Именно к этому меня все готовили. Я не хочу отказываться от этого ради… ради игр Либенсхильфе.
— Понимаю, — сказала она, опустив глаза с сочувствием и сделав глоток чая. Помолчав несколько мгновений, она продолжила:
— Если ты станешь герцогиней, тебе придётся сильно полагаться на мужа, особенно когда ты будешь нести бремя Гедульрих. Кандидат в герцоги из Древанхеля — это тот, на кого ты сможешь положиться в те месяцы, когда не сможешь давать Основанию достаточно маны?
— Я не уверена, — сказала я, всё ещё глядя в чашку. — Я не часто с ним говорила и не чувствовала необходимости углублять с ним связь, поскольку Вильфрид уже установил прочные отношения с Древанхелем через Ортвина, который считается главным претендентом на пост следующего Ауба Древанхеля. Я могу приложить больше усилий, чтобы сблизиться с ним этой зимой, но моё решение должно быть принято до следующей конференции герцогов, иначе его примут за меня. Боюсь, что откладывание выбора почти на год не облегчит ситуацию. Напротив, это может оставить меня с единственным вариантом, что вовсе не является выбором.
Матушка приложила руку к щеке и вздохнула.
— Несправедливо, что тебе приходится так рано решать, кто станет твоим супругом, но, похоже, для моих детей это уже стало нормой. Розмайн была обручена ещё до того, как начала учиться в дворянской академии, а Вильфрид только закончил третий год обучения и уже имеет двух невест. Не удивлюсь, если Сильвестр завтра объявит о помолвке Мельхиора, если всё и дальше будет развиваться такими темпами.
Это вызвало у меня смешок, но он быстро угас, когда груз моего будущего снова навалился на меня.
— Если я выйду замуж за господина Лестилаута, боюсь, я стану озлобленной из-за того, что мне пришлось отказаться от того, к чему я стремилась всю жизнь. Я буду отрицать себя ради мужчины. Если я выйду замуж за господина Аларика, я всегда буду сравнивать его с господином Лестилаутом и гадать, не была бы я счастливее с ним. Боюсь, я никогда не открою своего сердца господину Аларику и не сделаю его счастливым. Наш брак будет чем-то, что нам придётся терпеть, а не искать в нём утешения. Однако у меня будет то, ради чего я работала всю свою жизнь.
Положив руку на грудь, матушка подняла взгляд к небу и вздохнула. Казалось, она возносила Богам молитву о наставлении и милости.
— Шарлотта, похоже, тебе предстоит выбирать между любовью и амбициями. С этим вопросом сталкиваются многие женщины, и, если спросить их, жалеют ли они о принятом решении, можно услышать самые разные ответы. Никто не может с уверенностью сказать, что принесёт ему счастье в будущем, ведь обстоятельства меняются так же, как и мы.
— Что для тебя важнее, Шарлотта? Любовь или амбиции?
— Я… — Сжимая чашку с чаем побелевшими пальцами, я закрыла глаза и заглянула в себя.
К концу чаепития я не стала ни на шаг ближе к ответу.