Для неискушённого наблюдателя профессору Трауквалу в последнее время жилось куда легче, чем его коллегам. Остальные профессора провели межсезонье — обычно это время отдыха, поездок домой, личных исследований и подготовки к предстоящему учебному семестру — пытаясь ускорить обучение ланценавских переселенцев по сокращённой программе, похожей на ту, что использовали после гражданской войны, с разной степенью успеха и отчаяния. Кандидатов в герцоги среди студентов не было, поэтому ему не приходилось их обучать.
Библиотекари тоже не получили обычной передышки. В межсезонье они переносили, каталогизировали, сортировали и убирали на хранение всё, что осталось от коллекции Дворцовой библиотеки, хотя им и помогало несколько дополнительных работников. За время своего правления Трауквалу не хватало ни времени, ни сил лично посещать Дворцовую библиотеку, поэтому с бывшими королевскими библиотекарями он был знаком не слишком хорошо, но всё равно радовался, что они нашли работу в Академии.
Другим, должно быть, казалось, будто за пределами учебного семестра отдыхать удавалось одному Трауквалу, но это было далеко от истины. Хотя большую часть межсезонья он проводил дома с первой женой, это вовсе не было той передышкой, о которой могли подумать окружающие. На самом деле он занимался под суровым руководством Магдалены, изучая более сложные понятия древнего языка. Сладость её наград соответствовала строгости её обучения, но от этого занятия не становились менее мучительными.
Я уже старик, — думал он в минуты слабости. Языки лучше изучать молодым.
При новой учебной программе древний язык требовался для окончания курса кандидатов в герцоги, поэтому, сколько бы раз он ни путал неправильные склонения и ни забывал значения малоизвестных идиом, он всё равно упорствовал. В конце концов, это было куда проще, чем пытаться заполнить своей скудной маной бездонную пропасть основания страны.
Когда он не пытался запомнить падежи, которые, казалось, менялись в зависимости от настроения писателя, он вносил дальнейшие обновления в учебную программу курса кандидатов в герцоги. Двух сезонов, предшествовавших его первому возвращению к преподаванию, оказалось недостаточно, чтобы учесть все необходимые перемены, и он предполагал, что в следующие несколько лет ему ещё не раз придётся вносить поправки. Столько всего изменилось за короткое время с тех пор, как его старшего сына отправили на высокую лестницу, что он отчаялся когда-нибудь во всём разобраться. И всё же он должен был во всём разобраться — не только ради себя, но и ради всех кандидатов в герцоги, которых обучал.
Однако ещё больше сил у него отнимали тщетные попытки подготовиться к любым неприятностям, которые могли устроить кандидаты в герцоги Александрии, Эренфеста и Дункельфегера. К счастью, его собственный сын пока не входил в число тех, кого ему предстояло обучать. С этим мальчиком было непросто по-своему, но его поведение можно было предсказать. Он не мог предугадать, что предпримут Розмайн, Вильфрид, Ханнелора или Шарлотта. Кто мог предположить, что Ханнелора станет настоящим аватаром богини, а Розмайн отправится в мир Богов и будет путешествовать во времени?
Даже знай он заранее, что мог бы сделать, чтобы смягчить последствия хаоса? Когда дело доходило до вмешательства Богов — о существовании которых он узнал лишь недавно, — предугадать что-либо было невозможно. В конце концов, Дрефангуа назвала Розмайн аватаром Местионоры, хотя это было ложью, которую Фердинанд и Зент Вердекраф придумали, чтобы объяснить внезапное появление настоящей Книги Мудрости. Розмайн вернулась, излучая божественную силу Местионоры, так что, возможно, богиня времени не различала прошлое и будущее.
По крайней мере, проблемы Шарлотты были вызваны её исключительностью, а не тем необузданным хаосом, что таился в её брате и сестре.
Трауквал часто обсуждал с Магдаленой, какое безумие эти четверо проблемных детей могли обрушить на дворянскую академию, но она была столь же растеряна, как и он.
Завершая последние приготовления к занятиям, он утешал себя мыслью: По крайней мере, в этом году они не призовут в мир смертных новых Богов.
Надеюсь.
Толика спокойствия, которую он обрёл, была разрушена на следующий день после церемонии продвижения, когда профессор Рауфен ввалился в столовую для преподавателей, громко хохоча, и плюхнулся напротив него. Прежде чем Трауквал успел его поприветствовать, тот взревел:
— Ваш сын — это нечто невероятное! Возможно, мы становимся свидетелями рождения ещё одной легенды, хотя чьей именно — сказать не могу.
Трауквал устало поднял бровь и спросил:
— Что Хильдебранд мог успеть сделать, если занятия ещё даже не начались?
— Да он заставил первокурсника кандидата в герцоги из Эренфеста вызвать его и господина Рауферега на диттер!
Рауфен пересказывал предложенный ему сценарий, но Трауквал ничего не слышал. В ушах у него эхом звучали лишь слова: первокурсник кандидат в герцоги из Эренфеста.
Боги, их стало ещё* больше?!*
Когда Рауфен снова прервался, чтобы рассмеяться, Трауквал, прижав руку ко лбу, спросил:
— Зачем моему сыну понадобилось провоцировать первокурсника на матч в диттер?
— Хм? Разумеется, потому что он ученик Повелителя Зла.
— Повелителя Зла…?
— Господина Фердинанда! Ауба Александрии! — провозгласил Рауфен. — Так его называют в Дункельфегере за подлые тактики в диттере.
У Трауквала ухнул желудок. Любой ребёнок, воспитанный Фердинандом, и близко не мог быть нормальным. Если мальчик обладал достаточной уверенностью, чтобы вызвать на диттер двух кандидатов в герцоги из Дункельфегера, учившихся на курс старше него, ещё даже не переступив порог своего первого урока, то он был либо грозным противником, либо идиотом. А может, и тем и другим.
Как бы то ни было, Хильдебранду незачем было так нападать на первокурсника. К сожалению, тем вечером, когда они с Магдаленой остались наедине и Трауквал сказал ей об этом, она тяжело вздохнула:
— Я знаю, но нам запрещено вмешиваться в подобные дела. Поэтому я не могу ничего сказать о наказании, которое Ханнелора назначила Хильдебранду и Рауферегу.
— О наказании? — переспросил Трауквал.
Она снова вздохнула и раздражённо махнула рукой в воздухе.
— За нарушение этикета и попытку обойти обещание, согласно которому Дункельфегер не станет вызывать Эренфест на испытание в диттере, каждый из них должен выставить на кон одну из своих самых ценных вещей, а также пройти дополнительную тренировку. — Она фыркнула и покачала головой. — И они им понадобятся, если они проиграют. Даже получить возможность заменить свою ставку будет непросто.
— Ты говоришь так, будто знаешь, что это такое.
Когда она рассказала ему об этом, Трауквал почувствовал, как у него от лица отхлынула кровь.
— Есть вероятность, что он проиграет?
Магдалена нахмурилась и устремила взгляд вдаль, словно пыталась отыскать старое воспоминание.
— Я бы не сказала, что такая вероятность велика, но победа далеко не гарантирована. Хильдебранд слишком самоуверен, а кандидат в герцоги из Эренфеста учился у Ауба Александрии. Я прекрасно знаю, на что способен этот человек. Если Хильдебранд недооценит противника, его, скорее всего, застанет врасплох какая-нибудь коварная ловушка.
Трауквал вздохнул и провёл рукой по лицу. Фердинанд, этот ужасный человек, за одну ночь перевернул всю страну с ног на голову. Оставалось только гадать, каким трюкам он успел научить своих учеников.
Трауквал не думал, что ученики Фердинанда достигли такого уровня хитрости, но трое из них победили Лестилаута и лучших рыцарей-учеников Дункельфегера в диттере за невесту. Оставалось лишь гадать, на что способна младший кандидат в герцоги из Эренфеста.
И Трауквалу придётся начать обучать его сразу после выпуска Шарлотты. Ему ещё шесть лет придётся иметь дело с гремлинами, порождёнными Эренфестом. Даже передышка, которую подарит выпуск младшего ребёнка, будет недолгой. Ребёнок Фердинанда и Розмайн наверняка вскоре поступит в академию.
Может, мне стоит уйти в отставку…
Трауквал глубоко вдохнул и напомнил себе, что, несмотря на весь хаос с нисхождением богинь и путешествием во времени в прошлом году, всё это произошло уже после того, как Ханнелора и Розмайн закончили его занятия. Помолившись, чтобы Боги и в этом году были к нему столь же милостивы, он открыл дверь и вошёл в учебную комнату, полную шестикурсников.
Занятие началось с экзамена по древнему языку, и Трауквал ожидал, что большинство студентов его провалит. Экзамен был составлен по материалу шестого года обучения, поскольку предполагалось, что студенты начали учиться читать на древнем языке ещё на третьем году обучения. Если дома их не обучали этому или они не занимались усердно в течение прошлого года, то у них не было ни малейшей надежды сдать экзамен.
Как и следовало ожидать, Розмайн первой закончила экзамен и получила максимальные баллы. Кроме неё, экзамен сдали только Ханнелора, Ортвин и Вильфрид.
— Как вам удаётся так хорошо с этим справляться, госпожа Розмайн? — потребовала ответа Эмилин, кандидатка в герцоги из Глессенмейера. — Такое чувство, будто с прошлого семестра я только и делала, что училась, но всё равно понятия не имела, о чём большинство этих вопросов.
— Хм? Разве я вам не говорила? — спросила она.
— Не припоминаю, — сказал Ортвин, слегка подавшись вперёд и с блеском в глазах. — Мне было бы очень интересно узнать о ваших методах обучения.
Розмайн положила руку на щёку и объяснила:
— Я выросла в храме. Многие копии Писания были написаны на древнем языке. Я освоила его, сравнивая их с более новыми версиями и спрашивая Фердинанда обо всём, чего не могла понять самостоятельно.
Трауквал замер.
— Эм... госпожа Розмайн, — неуверенно начала Ханнелора, — вы хотите сказать, что сами выучили древний язык в шесть лет?
— До крещения, да, — подтвердила она.
Каким же пугающим шестилетним ребёнком она, должно быть, была, — подумал Трауквал.
Судя по тому, как многие в классе неловко отвели взгляды, они думали так же.
— Господин Вильфрид, а у вас было так же? — спросила Ханнелора.
Он махнул рукой.
— Ни за что. Мечи интересовали меня больше книг. Я начал изучать его, когда стал священником.
— В Эренфесте храм и правда был совсем особым местом, — выдохнул Ортвин.
— Класс, — позвал Трауквал, и в комнате снова воцарилась тишина. — Теперь мы перейдём к повторному окрашиванию ваших макетов оснований. Надеюсь, в этом году никому не придётся сначала очищать свой макет.
Он выразительно посмотрел на Розмайн, и та тут же отвела взгляд.
К счастью, повторное окрашивание прошло без происшествий.
Розмайн, как и ожидалось, в мгновение ока закончила работу над своим макетом, поэтому Трауквал велел ей перейти к первому заданию — разделить макет своего герцогства на провинции и создать для каждой собственное миниатюрное основание. Наблюдая за её прогрессом, он почувствовал, как сердце кольнула горечь.
Изменить границы он должен был как Зент — и сделал бы это, будь у него Грутрисхайт. Насколько легче было бы его недолгое правление, если бы ему удалось обрести Мудрость.
Теперь, после того как проступки его предков были раскрыты, он понимал, что это было невыполнимо. До получения штапа он не обладал всеми семью цветами, поэтому путь навсегда оказался для него закрыт. Единственной надеждой мог стать магический инструмент, которым его семья пользовалась на протяжении поколений, но он не знал, где его найти.
В каком-то смысле он был этому рад. Он сожалел о страданиях, которые причинило отсутствие Грутрисхайта, но зато это вновь открыло путь Зенту с истинной Мудростью занять трон. При Вердекрафе дела пошли бы куда более гладко, чем когда-либо при Трауквале. Хотя ни одного из них не обучали тому, как стать Зентом, Вердекраф хотя бы умел управлять герцогством. Эти знания в сочетании с наставлением из его Мудрости делали его гораздо более подходящим для этой роли.
Его, по крайней мере, было бы не так легко спровоцировать на массовую чистку после потери своего ребёнка.
— Я закончила, профессор Трауквал, — объявила Розмайн.
— Отлично, — ответил он. А некоторые студенты ещё даже не закончили окрашивать свои основания…
Если бы до поступления в Академию она не была обручена с Эйвилибом, Трауквал, скорее всего, устроил бы её брак с одним из своих сыновей. С её необычайным талантом и запасом маны она стала бы настоящей наградой для королевской семьи, и Трауквал считал, что в Эренфесте её талант пропадал зря. В то время он и не подозревал, насколько сильно Местионора благоволила земле Ветра.
Он поставил ей проходной балл и перешёл к следующему заданию.
— Думаю, это займёт у вас гораздо больше времени, — сказал он. — Магический круг, который вам предстоит начертить, довольно сложен. Хотите подождать начала следующего занятия?
Она одарила его улыбкой.
— В этом нет необходимости. Грутрисхайт!
В классе воцарилась тишина, и Трауквал затаил дыхание, когда его ученица без всякого волнения достала книгу, которую он десять лет разыскивал.
Впрочем, на книгу она совсем не походила — скорее уж на деревянную дощечку для письма.
— Это тот самый круг, верно? — спросила она, подняв дощечку, чтобы он мог увидеть магический круг, начертанный на её светящейся поверхности.
Он кивнул, не в силах найти слов.
Её пальцы скользнули по поверхности магического круга, покрывая его прозрачным синим квадратом. «[Скопировать и... вставить]!» Она положила растопыренные пальцы на лист пергамента, и между ними появилась точная копия магического круга.
Трауквал озадаченно уставился.
Студенты тоже лишились дара речи.
Только Вильфрид не лишился дара речи. Он выкрикнул:
— Эй, так нечестно! Раз ты собираешься использовать свою Мудрость, то и я буду! Грутрисхайт!
Трауквал перестал дышать, когда при появлении второй Книги Местионоры в классе разразился Хаос.
— Погоди, у тебя она тоже есть?! — воскликнул Ортвин. — Значит, госпожа Шарлотта…?
Вильфрид кивнул, и Трауквал почувствовал, как у него подкашиваются колени.
Десять лет.
Десять лет он искал эту проклятую книгу, а теперь она стала детской игрушкой. Они не задумываясь использовали священную книгу для выполнения заданий на занятиях. Неужели они не понимали, что в их юных руках была сила стать Зентом?!
— Значит, вы умеете пользоваться этим заклинанием? — спросил один из студентов. — Я никогда раньше его не видел.
— Это оригинальное заклинание, созданное госпожой Розмайн, — с гордостью заявил Вильфрид, словно это было его собственным достижением.
— Что, правда?!
— Да ладно! Вы и правда сами создали это заклинание?!
— Вообще-то именно она создала то странное превращение штапа, которым в прошлом году пользовались рыцари-ученики Александрии.
— Раз вы его создали, почему у него такое странное произношение?
— Очевидно, чтобы другие не могли так легко его украсть. Зная её, она наверняка планирует брать плату с каждого, кто захочет научиться правильно произносить заклинание.
Розмайн задумчиво подперла подбородок.
— Знаете, это не такая уж плохая идея. Правда, оно работает только на пергаменте и бумаге из магического растения, так что с его помощью нельзя делать полезные вещи вроде копирования целых книг, чтобы пополнять свою библиотеку.
— Эм... госпожа Розмайн, — сказала Ханнелора, которая всякий раз, взглянув на Вильфрида, снова становилась такой же розовой, как её волосы, — можно узнать, почему ваша Книга Местионоры так сильно отличается от Книг Местионоры моего отца и господина Вильфрида?
— Потому что так её удобнее держать одной рукой, — ответила она. — Удобно, правда? Идеальный размер для чтения!
— Значит, ей можно придать любой вид? — спросил Ортвин. — Почему ваша похожа на ту, которую держит статуя Местионоры в библиотеке, господин Вильфрид? Я бы подумал, что вы придумаете собственный вариант.
Он пожал плечами.
— Просто такой образ приходит мне в голову, когда я произношу заклинание. Трудно перезаписать образ, который столько лет живёт у меня в голове. В общем…
Книга в его руке раскрылась сама собой — судя по довольному выражению его лица, на нужной странице.
— Погодите, это инструкция по изменению границ? — потребовал ответа Ортвин.
— Да, а что?
— Что?! Это же жульничество! Либо вы уже умеете это делать, либо вам нужно прийти на лекцию. Таковы правила.
Вильфрид снова пожал плечами.
— Не понимаю, почему это жульничество. В отличие от записей с занятия, эта книга всегда будет со мной, что бы ни случилось, а если на мне нет браслетов, блокирующих штап, я всегда смогу посмотреть подобные вещи, когда они мне понадобятся.
— Это так нечестно! — пожаловался Ортвин.
— Конечно, но не менее несправедливо, что у некоторых есть доступ к одним из лучших учебных материалов и наставников в стране, однако я не вижу, чтобы кто-нибудь из Аусвальда или Квантриба жаловался на несправедливое преимущество Древанхеля.
Ортвин долго сверлил Вильфрида взглядом, а затем с досадой вздохнул:
— Как я должен с тобой соревноваться, если у тебя есть такая вещь?! Профессор! Вы ведь согласны, что это считается жульничеством?
Трауквал стряхнул с себя оцепенение и на мгновение задумался над ответом.
Однако Вильфрид не дал ему времени ответить.
— Разве профессор Трауквал не знает лучше кого бы то ни было, насколько легче управлять герцогством с Книгой Местионоры, чем без неё? С какой стати ему запрещать её использование на курсе кандидатов в герцоги?
В комнате повисла тяжёлая, напряжённая тишина, а несколько пар глаз перебегали между студентом из Эренфеста и бывшим Зентом.
Если бы вопрос был задан с целью его задеть, Трауквал знал бы, как на него ответить. Десять лет его высмеивали за отсутствие Мудрости. Однако на лице мальчика не было ни тени хитрости. Трауквал и впрямь решил бы, что после такой реплики мальчик умом не блещет, если бы Вильфрид не был назван и почётным студентом, и лучшим студентом курса, несмотря на то что одновременно проходил два курса.
Однако вопрос был задан искренне, и Трауквал оказался загнан в угол, так что ему не оставалось ничего другого, кроме как ответить.
— Вильфрид прав, — наконец сказал он. — Я разрешаю использовать Книгу Местионоры для учебной работы на занятиях. Однако во время экзаменов пользоваться ею запрещено. Вам понятно?
— Да, профессор, — хором ответили студенты, причём некоторые гораздо менее воодушевлённо, чем остальные.
— А теперь, господин Вильфрид, продолжайте чертить границы. Госпожа Розмайн, вы уже выполнили своё задание?
— Почти!
— Хорошо. Я поставлю вам оценку, как только вы будете готовы.
Чем скорее он поставит им проходные баллы, тем скорее сможет выпроводить их со своего занятия и больше никогда с ними не связываться.
Пожалуйста, Боги, пусть их младший брат окажется нормальным или хотя бы более нормальным, чем можно было бы предположить по его вызову на диттер в первый же день.
Он чувствовал, что молитва останется без ответа.