Я допустил роковую ошибку.
Покинув встречу с Зентом, я распорядился, чтобы первая жена встретилась со мной в замке, и как можно скорее вернулся в Древанхель. У меня оставалось мало времени, чтобы привести дела в порядок, и я не мог терять ни мгновения.
Как же всё так ужасно обернулось?
Когда профессор Гундольф сообщил мне, что на церемонии божественных защит Аларика присутствовал профессор из Хаухлетце, я смог предугадать, что произойдёт дальше, если они свяжут восьмую стихию с Каосаифой. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять: Хаухлетце, Глессенмейер и Классенбург плохо восприняли восхождение Зента Вердекрафа, и если кто-то из них найдёт способ изменить положение дел, то двое других немедленно об этом узнают. Я ни минуты не сомневался, что на следующей конференции герцогов они что-нибудь предпримут.
Именно поэтому я велел главному служащему как можно скорее организовать личную встречу с Зентом. Однако было уже поздно. Трое хлопотных аубов успели прижать короля Вердекрафа к стене ещё до церемонии звездного сплетения и, похоже, намеревались втянуть меня в свои нелепые замыслы. Я даже не попытался скрыть недовольство, когда на первой встрече аубов меня вызвали для дачи показаний. Это был не тот форум, на котором я предпочёл бы выступать, но я не мог отрицать, что их напор усиливал мои аргументы, поэтому пошёл на небольшой риск и изложил свои доказательства как можно проще и бесстрастнее.
Но тут Ауб Александрия перевернул ситуацию. Он убедил почти всех не обращать внимания на серьёзную опасность, которую для всего Юргеншмидта представляло продолжение владения Розмайн основанием.
Когда Розмайн вернулась из прошлого, от неё исходила божественная мана, но, в отличие от маны Ханнелоры, она была бесцветной — совсем как восьмая стихия, которой правила Каосаифа. Не нужно было глубоко погружаться в древние предания о Богах, чтобы понять, как она заслужила прозвище «Богиня Хаоса». Именно её вмешательство привело к тому, что Эйвилиба запечатали под основанием Юргеншмидта, иначе он уничтожил бы всех детей Гедульрих. Сущностью стихии Каосаифы был яд, а одной из её главных особенностей — непредсказуемость. Вполне возможно, что Богиня оставила на Розмайн какое-то незаметное влияние, которое исподтишка испортило бы основание её герцогства. Из-за непредсказуемости этой стихии невозможно было сказать, к каким ужасным последствиям это приведёт. Она могла даже ослабить печать Эйвилиба и подвергнуть всех нас опасности.
Я не мог этого допустить. Масштаб и серьёзность опасности были слишком велики. Жизнь одной женщины не могла перевесить нужды целой страны. Господин Фердинанд, возможно, проявлял к девушке тревожно сильное расположение, но я полагал, что такой учёный человек, как он, поймёт, что находится на другой чаше весов.
К сожалению, мне не хватало одной важнейшей части информации: мана, полученная в мире Богов, вела себя иначе, чем мана, полученная в мире смертных. Я уже понимал, что моё будущее безрадостно, когда Ауб Александрия, грубо покинув встречу посреди разговора и даже не испросив разрешения, а вернулся в аудиторию, окутанный жёлтой божественной маной. Вскоре мое будущее стало «трагически коротким», когда Боги Лета постановили, что я должен принять участие в диттере против самого господина Фердинанда. Во время моей встречи с Зентом оно перешло в разряд «обреченного». Он холодно посмотрел на меня и сказал:
— Я понимаю, что вы действовали не из злого умысла, а из заботы о нашей стране. Однако вместо того, чтобы выразить эту обеспокоенность лично мне, вы решили высказаться на встрече, где могли воспользоваться поддержкой ещё трёх аубов, которые явно метили на мою корону. Вы понимаете, что я не могу оставить это без последствий. Учитывая ваши истинные намерения, я не стану намеренно нападать на вас во время диттера. Однако в качестве наказания на время этой конференции я буду закрывать глаза на всё, что Ауб Александрия сделает с вами и Древанхелем.
Господин Фердинанд был известен многими качаствами, но милосердие к числу его достоинств не относилось, особенно когда дело касалось его маленькой одержимости. Политические помолвки между взрослыми и детьми не были чем-то необычным. Даже моя собственная дочь могла бы быть помолвлена со взрослым мужчиной, пока ещё ходила с распущенными волосами, если бы Эглантина раньше выбрала Анастасия. Проблема возникала, когда взрослый проявлял нездоровый интерес к ребёнку. То ли такие наклонности появились у него под влиянием старого храма, то ли были следствием его врождённого отсутствия приличий — я решил закрывать глаза на извращённые отношения, которые этот мужчина выстраивал с юной девушкой. Я считал, что им двоим и Аубу Эренфесту самим разбираться с этой проблемой.
И теперь, благодаря положению господина Фердинанда как ауба третьего герцогства, это стало проблемой для всех.
Вернувшись в Древанхель после Свидетельства Богини, я немедленно призвал брата в храм. Он прибыл в кабинет главы храма в течение одного колокола, плотно сжав губы.
— Почему ты вернулся во время конференции герцогов? — потребовал он. — Что случилось? И зачем ты настоял, чтобы я встретился с тобой здесь?
Вместо ответа я жестом велел ему следовать за мной в тайную комнату.
Он замер, широко раскрыв глаза. Мы никогда не вторгались в личное пространство друг друга. Мне было так же неловко, как и ему, но я не мог рисковать: вдруг кто-нибудь ещё прочитает по губам и устроит полный хаос. Через мгновение он вышел из оцепенения и последовал за мной внутрь.
— Сядь, — сказал я, указывая на свободное место на одной из моих скамеек. В комнате царил беспорядок, но это было вполне ожидаемо. Когда началась конференция, я как раз проводил эксперимент. Поскольку слугам не разрешалось входить, в комнате так и будет царить беспорядок, пока я не закончу исследования и не найду время убраться самому.
Меня пронзила острая волна глухого потрясения. Я никогда не закончу эксперимент. У меня больше не будет возможности убраться после него. Эта комната либо навсегда останется в нынешнем состоянии, либо всё, что в ней находится, упакуют в коробки и унесут.
Мой брат отодвинул несколько бумаг, освобождая больше места для себя, и я едва не закричал, чтобы он остановился и не трогал доказательства моего существования, но прикусил язык. Он не передвигал детали моего исследования. Он передвигал вещи, которые в будущем будут принадлежать кому-то другому.
Покачав головой, я напомнил себе, что у меня нет времени предаваться подобным сентиментальным мыслям — не тогда, когда от гнева человека, которого Дункельфегер называл Повелителем Зла, зависело выживание моего герцогства и моей семьи. Вместо этого я сосредоточился на том, чтобы отыскать среди разбросанных бумаг, дощечек и образцов одну конкретную коробку. Открыв её, я достал лежавший внутри ключ и протянул его брату.
Он взял его и осмотрел.
— Что это?
— Ключ к Писанию.
Он нахмурился, переводя взгляд с меня на ключ.
— Надеюсь, ты не хочешь сказать, что вернулся посреди конференции герцогов и без предупреждения призвал меня сюда, чтобы назначить главой храма.
— Действительно, отчасти я именно это я и хочу сделать, — признался я, отчего его брови взметнулись к линии винно-красных волос. — Этот ключ не только открывает Писание. Он также открывает истинный путь к основанию Древанхеля.
Он моргнул, глядя на меня, и его рука так и застыла в воздухе.
— Прошу прощения, но разве тебе не следует делиться этой информацией только со своим преемником?
Я уставился на него.
Он уставился на меня в ответ.
Прошло несколько мгновений, прежде чем его глаза расширились.
— Погоди, что случилось? Почему ты решил, что нужно покинуть конференцию и подготовить преемника?
Он почти ничего не знал о произошедшем, а я не понимал, с чего начать объяснение. В обычных обстоятельствах я бы не спеша изложил важные события и связал их с нынешним кризисом, но времени у меня попросту не было.
— Я расскажу тебе, что произошло на конференции, — пошёл я на уступку, — но имей в виду: некоторые вещи ты не поймёшь, а у меня нет времени на объяснения.
Я пересказал ему события, и, как и ожидалось, многое в моей истории его запутало, но общий смысл он уловил. Я поступил так, как считал правильным, то есть выступил за отстранение госпожи Розмайн. Этот поступок призвал Эйвилиба, который хотел пронзить своим мечом тех, кто посмел посягнуть Гедульрих.
— Если чуть больше чем через восемь дней Бог Жизни обратит меня в магический камень, времени на подготовку к моему неожиданному путешествию по высокой лестнице у меня почти не остаётся. Встреча, на которой будут определять правила матча и ставки, состоится послезавтра. Я намерен подготовить всё необходимое до этого, поэтому прошу тебя помочь мне как можно быстрее осуществить переход власти.
Он неохотно кивнул. В нужный момент мой брат умел быть практичным.
Я быстро объяснил, как попасть к основанию со стороны замка, и благодаря своей пугающе идеальной памяти он запомнил всё с одного раза. Подробно рассказав, где находятся различные важные вещи, которые ему понадобятся, — например, документы, связанные с нашими торговыми соглашениями, и тому подобное, — я перешёл к кое-чему более личному.
Сдерживая желание провести рукой по лицу, я как можно спокойнее произнёс:
— Наконец, я прошу тебя усыновить всех моих детей — кроме Адольфины, конечно. Я не знаю, что задумал Ауб Александрия, но вполне возможно, что это затронет мою семью, а Зент позволит ему это, каким бы вопиющим ни были бы его требования.
Мой брат покачал головой и спросил:
— Ты думаешь, он действительно зайдёт так далеко?
Смеясь, я возразил:
— Я сильно недооценил, насколько глубока его одержимость девочкой, которую он помог вырастить.
Все знали, что он и есть Эйвилиб. От нарочито роскошного ожерелья в знак ухаживания, которое он даровал ребёнку, только начинавшему учиться в дворянской академии, до вызывающей демонстрации чрезмерного количества льда, в который он заключил её на церемонии коронации, он делал всё возможное, чтобы выставить напоказ: она — его Гедульрих, а не его Богиня Света. И всё же я и представить не мог, что он зайдёт настолько далеко и привлечёт к этому богов.
Любой, кто думал, будто он не дёргает за ниточки во время Свидетельства Богини, был идиотом. Этот человек покинул встречу, лишь чтобы колокол спустя появиться, сияя жёлтой божественностью, а затем его невеста каким-то образом телепортировалась в центр аудитории, приняв в свое тело богиню с такой же, как у него, аурой. Если он обладал таким влиянием даже на самих богов, то победить его не было никакой надежды, а знаичт он потребует максимальное наказание. Значит, мои жёны и дети находились в опасности.
— Нам следует завершить оформление контрактов на усыновление до того, как я завтра вернусь в академию, — настоял я. — Пожалуй, лучше всего будет сделать это сегодня после ужина.
— Сегодня вечером?! — ахнул он. — Брат, у тебя больше дюжины детей! Ты ведь не успеешь встретиться со всеми до этого времени?
Я рассмеялся, услышав, до какой нелепости он довёл свою мысль.
— Конечно, не успею. Сегодня за ужином я всё им объясню, и этого будет достаточно.
Это был не лучший способ всё устроить, но выбора у меня не было. Со временем они переживут эту душевную обиду. Но если их казнят вместе со мной, они уже ничего не смогут сделать. Нравится мне это или нет, я должен был поставить их физическое благополучие выше душевного.
Я поморщился и уткнулся лицом в ладони, чтобы скрыть это. В последний раз я видел своих детей. Их последним воспоминанием об отце станет то, как он передаёт их дяде, не предложив ничего, кроме жалкого объяснения за ужином. После того как они разойдутся по своим комнатам, я больше никогда не увижу их лиц.
Что ж, одно исключение всё же будет.
— Мне нужно, чтобы завтра ты отправил Аларика в академию за своей Мудростью. Я дам ему достаточно зелий восстановления, чтобы он смог выполнить эту задачу.
Мой брат прищурился.
— Почему такая спешка?
— В Книге Местионоры может найтись информация, которая поможет мне изменить положение дел или хотя бы уменьшить ущерб, нанесённый герцогству.
Он согласился, и я перешёл к срокам.
— Можешь начинать окрашивание основания, когда захочешь, — сказал я ему, — но что бы ты ни делал, не заканчивай, пока состязание не завершится и трофеи не будут распределены. Не хочу, чтобы из-за какой-нибудь тонкости формулировки контракта ты оказался втянут в это дело.
— Хорошо. Тебе ещё что-нибудь от меня нужно?
Я долго смотрел на него. Хотя лицо его оставалось спокойным, в глазах бушевала буря эмоций. Он старался держаться ради меня, пытаясь дать понять, что станет опорой, необходимой Древанхелю, после того как я вознесусь на высокую лестницу. Сдерживаемые им чувства оставались запертыми, пока он не мог вернуться в свою тайную комнату. Я был благодарен ему за заботу и желание сделать мои последние дни как можно спокойнее.
— Что касается моих жён, — сказал я, — защищать их будет не так просто, поскольку я не могу просто передать их тебе, как делаю с детьми. Тем не менее, если я разведусь с ними, согласишься взять их к себе хотя бы в качестве последовательниц?
С сухим смешком он кивнул.
— С таким количеством дополнительных детей, которое вскоре появится у меня, мне пригодится любая помощь. Кстати, что ты собираешься делать с Ортвином? Он уже взрослый, так что усыновление не подойдёт, верно?
Это действительно было проблемой. Адольфина и Эглантина сумели обойти это правило, подписав контракты на усыновление в день турнира герцогств, поскольку совершеннолетними их должны были признать лишь после церемонии выпуска на следующий день. Я не мог женить Ортвина на представительнице другой семьи или другого герцогства, поскольку церемония звездного сплетения для кандидатов в герцоги уже состоялась. Если бы это было возможно, я бы подумал о том, чтобы сделать его герцогом ради его защиты, но он был не только слишком молод и неопытен для этой роли — ему также не хватало необходимых амбиций. Мы с Адольфиной пытались воспитать из него идеального кандидата, но ему попросту недоставало той целеустремлённости, которой обладала она. Она стала бы идеальной преемницей, — с сожалением подумал я, — но я считал, что, вступив в королевскую семью, она принесёт герцогству больше пользы, чем став Аубом. Если бы я только знал тогда, что эта польза продлится всего год… Но кто мог предположить, что Боги вмешаются, посадят на трон именно Вердекрафа и упразднят королевскую семью?
— Я сам поговорю с Ортвином о его будущем, — наконец сказал я. — Тебе не нужно об этом беспокоиться. Итак, если это всё-
— Подожди, — сказал он, подняв руку и вставая. От этого движения несколько бумаг упали со скамьи и рассыпались по полу. Я напрягся: при виде стольких важных документов с исследованиями, валяющихся в беспорядке, во мне поднялся инстинктивный ужас, но я подавил его, напомнив себе, что это больше не имеет значения. Скорее всего, тот, кому поручат разбирать мои вещи после моего ухода, выбросит их, решив, что мои записи слишком запутанны и неполны, чтобы в них можно было разобраться.
Не обращая внимания на устроенный им беспорядок, он обошёл стол и жестом велел мне встать. Подозрительно подняв бровь, я сделал, как он просил.
Он долго изучал меня, сжав губы в тонкую линию, а затем обнял меня.
Я застыл, ошеломлённый.
— Брат, — прошептал он срывающимся голосом. — Возможно, это последний раз, когда мне доведётся вот так поговорить с тобой наедине, поэтому позволь мне воспользоваться этой возможностью и сказать, что я всегда уважал тебя и как своего старшего брата, и как своего Ауба. Я никогда не представлял будущего без тебя, но теперь, когда оно стало реальностью, не могу выразить глубину своей боли. Я позабочусь обо всём, что ты оставишь после себя, так что если тебе всё же придётся подняться по высокой лестнице, сделай это хотя бы с лёгким сердцем, зная, что всё, что было тебе дорого, станет дорого и мне — я буду хранить это вместо тебя.
Жар подступил к горлу, защипало в носу и глазах, когда я обнял его в ответ. Возможно, это был последний след человеческого тепла, который мне довелось почувствовать. — Я знаю, ты прекрасно справишься, — хрипло ответил я. — Хорошо правь Древанхелем и позаботься о моей семье.
Он кивнул, не находя слов.
Мы долго не разжимали объятий, наслаждаясь этим последним проявлением братской привязанности и понимая, что в тот миг, когда мы отпустим друг друга, Дрефангуа вернётся к своему прялочному колесу и двинется с исключительной благодатью. Когда мы наконец разомкнули объятия, мой брат положил обе руки мне на плечи, посмотрел прямо в глаза и сказал:
— Оставайся благородным до конца.
Я молча кивнул, давая обещание.
Я решил одновременно встретиться с первой женой, Адрианной, и Ортвином. И снова я вкратце объяснил ситуацию, стараясь говорить как можно более буднично. Адрианна, присутствовавшая на Свидетельстве Богини, лишь нахмурилась, услышав этот рассказ. Ортвин же уставился на меня с открытым ртом, явно не в силах осмыслить мои слова, но, хорошо это или плохо, времени дать ему переварить случившееся у меня не было.
— Итак, нам нужно обсудить ваше будущее, — сказал я им. — Вы не можете оставаться связанными со мной и надеяться на счастливую жизнь. Адрианна, мой брат согласился принять тебя и двух моих других жён в качестве последователей, если я с тобой разведусь, так что это один из возможных вариантов.
Пока моя жена закрывала глаза, пытаясь сквозь скорбь обдумать своё решение, мой сын уронил голову на руки и простонал:
— Я ничего не понимаю. Как ты можешь так спокойно к этому относиться?!
— Как Ауб Древанхель, — ответил я, — я должен ставить нужды своего герцогства превыше всего, чего бы мне это ни стоило. У тебя нет такой же решимости, не так ли? Пока ты сохраняешь такой настрой, тебя никогда не назовут наследником.
— Мне плевать на то, буду ли я наследником! — выкрикнул он, глядя на меня сквозь выступившие на глазах слёзы. — Отец, ты…! Ты хочешь сказать, что собираешься…! И всё из-за господина Фердинанда?!
— Потому что я ошибся, — поправил я его. — Я принял важное решение, не располагая всей относящейся к делу информацией. Как нужно нести ответственность за неудачно сваренное зелье, так и мне предстоит столкнуться с последствиями своих действий.
Его рот несколько раз открывался, но слова никак не складывались, а я не мог ждать, пока он придёт в себя.
— Ортвин, перестань думать о том, что меня ждёт, и сосредоточься на себе, — строго сказал я. — Ты уже взрослый, поэтому я не могу позволить твоему дяде усыновить тебя, как он усыновил твоих братьев и сестёр. Я могу придумать лишь два способа спасти тебя. Один из них подходит и тебе, Адрианна.
Она подняла голову и стала ждать, пока я продолжу.
— Ортвин, тебе уже слишком поздно жениться на своей невесте до поединка, поскольку ты пропустил церемонию звездного сплетения. Однако мы можем заключить магический контракт, по которому ты женишься в её семью этим летом. Это исключит тебя из герцогской семьи и тем самым ограничит ущерб, который тебе причинит связь со мной. Защита слабая, но всё же лучше, чем ничего.
Он по-прежнему не мог вымолвить ни слова, поэтому мать заговорила вместо него.
— Каков второй вариант?
— Ты можешь стать Хранителем Знаний, как Адольфина, — сказал я. — Это относится и к тебе, Адрианна. Ты можешь дать обет Местионоре, той самой Богине, что стоит в центре этого спора, и это должно обеспечить тебе защиту от господина Фердинанда. А тебе, Адрианна, так же хорошо подойдёт остаться здесь последовательницей, поскольку он больше не сможет войти в наше герцогство. Разумеется, если не считать вторжения, но даже его одержимость Гедульрих не была настолько сильной, чтобы решиться на такое. — Вы оба можете подписать клятву до конца завтрашнего дня, и тогда на вас не будут распространяться условия контракта диттера, поскольку вы больше не будете дворянами Древанхеля.
Адрианна лишь на мгновение замешкалась, прежде чем ответить.
— Да, я пойду этим путём.
— Мама?! — вскричал Ортвин. — Как ты могла так быстро принять подобное решение?! Это же изменит всё твоё будущее!
— Да, — согласилась она, — и я намерена провести оставшуюся часть своей жизни со своими детьми. Я хочу быть с семьёй, и либо ты присоединишься ко мне в качестве библиотекаря, исполнив моё желание, либо женишься в семье высшего дворянина, и тогда мы не сможем общаться как семья. Что бы ты ни выбрал, единственный способ, которым я смогу и дальше считать тебя своим сыном, — стать Хранителем Знаний. А даже если ты решишь стать высшим дворянином, я всё равно хотя бы останусь с Адольфиной.
Именно этого и стоило ожидать от моей первой жены. Даже когда её мир переворачивался с ног на голову, она всё ещё могла подойти к проблеме с холодным расчётом и определить исход, который принёс бы ей наибольшую выгоду.
— Не то чтобы мы могли просто присоединиться, потому что нам этого хочется, — настаивал Ортвин, но я покачал головой, чтобы остановить его.
— Сегодня я заранее заручился разрешением Зента, — сообщил я ему. — Любой член моей семьи, который пожелает стать Хранителем Знаний, сможет сделать это во время конференции герцогов.
Ортвин откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, тяжело вздохнув. Это было слишком тяжёлое бремя для мальчика, который лишь недавно стал мужчиной, но мы не могли повлиять на то, как Дрефангуа переплетает нити.
— Мне нужно поговорить с моей невестой, — наконец сказал он. — Она должна знать, стану ли я дворянином Академии, и решить, хочет ли по-прежнему выйти за меня замуж.
— Это было бы разумно, — согласился я. Выйти замуж за дворянина Академии — не то же самое, что выйти за сына герцога, как и выдать сына герцога замуж в свой дом. Им нужно обсудить политические реалии этой ситуации и решить, будет ли выгоднее продолжить помолвку или смириться с потерями. — Не затягивай, — предупредил я. — Ты должен определиться до завтрашнего вечера, пока библиотека не закрылась.
Он пожаловался на столь сжатые сроки, но всё же согласился.
Обе мои другие жены быстро определились. Матильда, моя вторая жена, хотела стать Хранителем Знаний, а Лилароза, моя третья жена, решила развестись со мной и вернуться к работе служанкой, чтобы заботиться о наших детях.
Беседа с детьми за ужином прошла настолько гладко, насколько можно было ожидать. Из-за места, где мы находились, они не могли показывать своих эмоций, поэтому молча слушали и лишь изредка кивали, пока я сообщал им новости. Когда я увидел, как все они пытаются сохранять бесстрастное выражение лиц, несмотря на тревогу, меня накрыла волна тошноты от осознания, что в последний раз вижу большинство из них. Это было не то воспоминание о своих детях, которое я хотел бы унести с собой на высокую лестницу, как и не то, как некоторые из их лиц искажались от усилий подавить свои чувства, когда они подписывали магический контракт, официально оформлявший их усыновление моим братом.
Когда все контракты были подписаны, я встретился взглядом с каждым из собравшихся детей и сказал:
— Что бы ни случилось, пожалуйста, запомните: я горжусь всеми вами.
Это оказалось слишком тяжело для одной из моих дочерей. Она расплакалась, и её слуга быстро увёл её. Остальные тут же последовали её примеру, уводя моих детей одного за другим, пока я не остался наедине с братом. Затем ушёл даже он.
Я остался один, если не считать горстки последователей, которых оставил при себе. Медленно, но верно меня лишали всего, что меня окружало, одного за другим. Скоро останется лишь оболочка человека. Возможно, это и было настоящим наказанием.
На следующий день я поручил своим последователям упаковать всё в моих тайных комнатах — и в храме, и в замке — и перенести вещи на надёжное хранение, чтобы позже мой брат мог разобрать их. Последним делом я провёл церемонию присяги для своего брата, чтобы сделать его главой храма. Представив его священникам в храме и убедившись, что мои белые одеяния должным образом переданы ему, чтобы он мог пользоваться ими, пока ему не сошьют собственные, я вернулся в академию вместе с двумя первыми жёнами, Ортвином и Алариком.
По дороге в общую комнату я сказал младшему из двух сыновей:
— Тебе ведь ещё нужно получить таблички? Займись этим, а потом отправляйся в библиотеку за Мудростью.
Он поспешил выполнить мои указания, побледнев. Остальные члены моей семьи, сопровождавшие меня, тем временем направились в библиотеку. Как только мы вошли, Соланж поспешила позвать Адольфину, и та прибежала встретить нас в читальном зале. Поскольку все профессора академии, включая библиотекарей, по приказу Зента должны были присутствовать на Свидетельстве Богини, она стала свидетельницей моего публичного унижения и поняла, что меня ждёт, даже не услышав от меня ни слова. Моя дочь такая умная.
— Отец, — позвала она дрожащим от волнения голосом.
Я кивнул ей.
— Адольфина.
Без титула.
Без признания политической дистанции.
Просто отец прощается с дочерью.
Через мгновение мягкий, неуверенный взгляд дочери стал жёстким от праведного гнева.
— Как вы могли попытаться сделать такое с самой госпожой Розмайн? Я понимаю, почему вы беспокоились, но ведь это женщина, которую сами Боги призвали в свой мир и которую охраняет самый могущественный, ревнивый и помешанный на ней Эйвилиб. Неужели вы не понимали, что произойдёт?
Моя дочь оставалась моей дочерью до самого конца: последние минуты она провела, отчитывая меня.
— Учитывая то, что я тогда знал, риск для страны перевешивал любой риск для меня лично.
— Очевидно, это затронуло не только вас, — сказала она, окидывая взглядом остальных гостей. — Что ж, это определённо не то будущее, которое я представляю для кого-либо из вас, но не могу сказать, что жалею о том, что рядом со мной находятся моя мать и младший брат. Давайте подпишем ваши обеты, а потом поговорим ещё.
Она пригласила нас выпить чаю в кабинете, и я согласился. Для последнего чаепития мне было не найти компании лучше, чем моя семья.
Мы говорили о самых обычных вещах: о том, как в последнее время идут дела у Адольфины, о новых книгах, которые им удалось приобрести, о погоде и обо всём таком. Всё это было притворством — способом сделать вид, будто смерть не нависла над нами и что через год, на следующей конференции герцогов, мы снова сможем вот так встретиться. Это был подарок, о котором я не мог и мечтать. Последним воспоминанием об Ортвине и Адольфине для меня должны были остаться они такими, какими я всегда их знал, — моими детьми.
Когда мы уже собирались заканчивать, вошёл Аларик. Его лицо было напряжено, а пальцы беспрестанно ёрзали — привычка, от которой его не могла отучить никакая тренировка. Одного этого скрытого выражения паники было достаточно, чтобы я понял: ему не удалось получить Книгу Местионоры.
— Что случилось? — спросил я, напоминая себе, что не стоит быть слишком суровым с мальчиком. Это будет наша последняя встреча. Я не хотел, чтобы разговор превратился в нотацию.
— Путь перекрыт, — сказал он. Он начал то втягивать губы между зубами, то вытягивать их, и я вздохнул. Чем сильнее он нервничал, тем больше разных нервных движений совершал и тем заметнее они становились.
Успокаивающим тоном я спросил:
— Что ты имеешь в виду?
Он оглянулся через плечо, затем снова посмотрел на меня.
— Вы ведь знаете золотых шмилов госпожи Розмайн?
— Полагаю, все их знают.
— Ну так вот, двое из них стоят перед статуей Местионоры, и я не могу подойти достаточно близко, чтобы коснуться Грутрисхайта у неё в руках.
— Как это? — требовательно спросила Адольфина, вскочив на ноги. — Прошу прощения, господа. Аларик, пойдём со мной.
Схватив несчастного мальчика за плечо, она вышла из комнаты, а он спотыкался, пытаясь за ней поспеть.
Я застыл, осмысливая более серьёзные последствия этого сообщения. Господин Фердинанд взял в заложники не только Книгу Местионоры, но и само основание страны. Неужели его приступ ярости не знал границ? Он мстил Зенту за отказ принять чью-либо сторону во время совещаний? Неужели он совсем не боялся последствий? Неужели его связь с богами и впрямь была настолько сильной, что он, будучи всего лишь предполагаемым консортом, мог превзойти самого Зента?
Я начал опасаться, что снова сильно недооценил глубину его одержимости.
На следующее утро это стало совершенно очевидно, когда господин Фердинанд объявил о своём требовании.
— Я требую медальоны аубов, выступающих против меня.
У меня отвисла челюсть от невероятной наглости этого человека. Медальоны отбирали только у самых отъявленных преступников, а этот ауб пытался отнять их у своих собратьев…! Это уже переходило все границы. Даже Эйвилиб был бы потрясён подобным поступком. Мы проголосовали за уничтожение медальона Розмайн, но это было вполне разумно. Попытка лишить аватара Каосаифы возможности влиять на основание Юргеншмидта — совсем не то же самое, что желание отомстить за угрозу своему партнёру. Последнее не требовало настолько сурового наказания. Самым малым преступлением, за которое такое можно было бы счесть, являлось бы явное восстание, и даже тогда наказание аубам назначал бы Зент. Он окончательно сошёл с ума.
А Зент ещё и позволял ему это…! Всего два дня назад этот человек отчитывал меня за то, что я встал на сторону аубов, которые всего лишь усомнились в чистоте его Книги Местионоры, учитывая её источник. И всё же он открыто позволял другому аубу полностью узурпировать его власть ради мелочной мести!
Края моего зрения потемнели, а желудок скрутило от охватившего меня отвращения. Господин Фердинанд совершал столь безрассудные поступки ради девушки, которая лишь недавно начала собирать волосы, — девушки на четырнадцать лет младше него. Когда они обручились, ему уже было за двадцать, а она ещё даже не поступила в дворянскую академию. Возможно, об их отношениях и существовала чрезвычайно популярная серия романтических романов, но то, что этот человек на самом деле испытывал к своей невесте, любовью не было. Он настолько искусно ею манипулировал, что она, не задумываясь, пожертвовала ради него частью своей жизни. Бедняжка считала, что живёт в романтической истории, и ни разу не осознала, что на самом деле была жертвой. Меня тошнило.
Даже Гедульрих уже была взрослой, когда Эйвилиб навязал ей свою извращённую версию любви. И если всё, что он до сих пор показывал на людях, было лишь тем, на что он готов пойти, то о полном распутстве его поступков наедине оставалось только догадываться.
У этого несчастного ребёнка никогда не было шанса. Её бездумные родители предопределили её судьбу в тот миг, когда бросили её в храме и отдали в руки человека худшего толка. Возможно, он бросился в храм почти сразу после выпуска совсем по другой причине, чем принято считать.
Независимо от отсутствия порядочности и морали, его требование поставило меня в затруднительное положение. Я ожидал погибнуть до конца конференции. Но я не ожидал, что у меня украдут штап и отнимут загробную жизнь. Нам ведь даже не удалось забрать медальон Розмайн! Она вышла из всего этого совершенно невредимой. Более того, она снова оказалась в выигрыше, получив избыток божественной маны в тот момент, когда нехватка маны всё ещё оставалась проблемой. Я не мог представить, чтобы кому-то отказали даже в праве вознестись на высокую лестницу из-за того, чего вовсе не произошло. Этот человек был безумен.
Но я мог использовать это безумие себе на пользу. Я не мог покончить с собой, чтобы гарантировать себе загробную жизнь, зато мог сделать так, чтобы он сам выполнил эту работу. Если я умру до того, как он получит мой медальон, мне ничего не угрожало.
Когда пришло время объявить о своём требовании, я вложил все силы в то, чтобы спровоцировать его, ударив по слабому месту, которым он так охотно хвастался.
— В качестве нашего требования, — объявил я собравшимся, — я прошу предоставить мне право увидеть воспоминания госпожи Розмайн.
Если Эйвилиб в приступе ярости из-за неудачной попытки прикоснуться к Гедульрих пытался погубить летнюю растительность зимними ветрами, то он наверняка обрушил бы свой меч на любого мужчину, осмелившегося окрасить её в свои цвета и подвергнуть такому унижению.
Господин Фердинанд изучал меня, пока звучали возражения и шли споры по поводу моего требования, а затем усмехнулся.
— Я не возражаю против этого требования, — сказал он Зенту, не сводя с меня глаз. — Более того, я даже позволю ему сделать это после моей церемонии звездного сплетения. Так он не пропустит ни единой детали, которую надеялся увидеть.
Я едва не блеванул прямо на месте, а от смущения мне стало трудно дышать. Я не принадлежал к числу таких, как он, — тех, кто хотел смотреть, как взрослый мужчина издевается над девушкой, едва вышедшей из детского возраста. Предложить подобную низость целому залу, заполненному самыми знатными дворянами Юргеншмидта, было уже за пределами мелочности. Моё требование унизило бы Розмайн, но по крайней мере всё происходило бы втайне. Его намеренное публичное унижение, особенно в настолько грубой форме, переходило все границы.
Какой же он извращённый, отвратительный человек… Неужели мне и правда предстоит пасть от меча такого зверя…
Остаток встречи прошёл как в тумане. Когда она наконец закончилась, я вернулся в общежитие и велел своему служащему передать мои извинения Аубу Классенбургу, Аубу Хаухлетце и Аубу Глессенмейеру, но предупредить, что на совещаниях по планированию я присутствовать не буду. Я заставил себя проглотить безвкусный обед, а затем отправился к себе. Слуга переодел меня в более удобную одежду, после чего я поднялся по тайной лестнице в комнату своей первой жены. Она, всегда такая наблюдательная, уже ждала меня, и остаток дня я провёл, обнимая её и растворяясь в её тепле, стараясь выбросить всё остальное из головы.
Следующая неделя прошла в отказах от встреч и подготовке. Никто не сомневался, что мы проиграем, но если я собирался спровоцировать господина Фердинанда убить меня, мне нужно было как следует разыграть свою роль. Если бы я напал на него в одиночку, он бы понял мои истинные намерения и сделал всё возможное, чтобы лишить меня смерти, которой я так отчаянно желал. Значит, мне требовалось достаточное количество рыцарей — и для нападения, и для защиты нашего сокровища. У каждого, кто присоединился бы ко мне, были бы шансы выше пятидесяти процентов вознестись на высокую лестницу вместе со мной. Каждый погибший рыцарь был рыцарем, который больше не мог служить Древанхелю. Было эгоистично просить их пожертвовать собой и службой нашему герцогству, чтобы обеспечить мне место рядом с Верховной Парой. Если бы я, как всегда, поставил Древанхель на первое место, то должен был бы войти в матч один и ждать неминуемого пленения.
Впервые в жизни — и в последний раз — я поставил герцогство на второе место, а себя — на первое. Я попросил два отряда добровольцев. Они знали, что поставлено на кон, и знали свои шансы выжить.
И всё же вперёд вышли 164 рыцаря и преклонили передо мной колени, клянясь в вечной верности своему Аубу. Я едва не прослезился. Разумеется, я не мог оправдать риск таким количеством наших рыцарей, поэтому согласился взять с собой лишь 80: 50 для защиты сокровища и 30 для нападения на Ауба Александрию. Последние с наибольшей вероятностью должны были погибнуть, но ни один из них не дрогнул, услышав своё задание. Напротив, на каждом было написано решительное выражение готовности встретить саму смерть от руки одного из самых жестоких воинов современной истории — ради меня.
Не было способа как следует выразить всю глубину моей благодарности. Я сделал всё, что мог, и лично поблагодарил каждого, а затем отправил брату письмо с просьбой каким-нибудь образом вознаградить их семьи за счёт наследства, которое я оставлю после себя.
Наконец настал день диттера — день моей смерти. Юлиус, один из моих самых надёжных рыцарей-телохранителей, держал Щит Шуцерии — божественный инструмент из храма. Он был готов развернуть барьер ветра над макетом основания. Я стоял чуть поодаль, стараясь не упустить из виду как можно больше рыцарей и запечатлеть в памяти картину того, как столько людей бескорыстно поддерживали меня в этом деле. Я хотел взять этот образ с собой, когда предстану перед Верховной Парой. Хотел рассказать Богам об их доблести и о том, что значила для меня их жертва.
Похоже, в последние колокола своей жизни я стал сентиментальным, — подумал я с кривой улыбкой. Чем ближе становилась моя смерть, тем чаще в памяти всплывали старые воспоминания. Маленькая Адольфина тянулась ко мне пухлыми ручками и кричала: — На ручки! На ручки! Ортвин, ещё неуверенно ходивший, падал и разражался слезами. Мои остальные дети один за другим занимались обычными делами перед своими крещениями, жили нормальной жизнью и слишком быстро росли под лучами Лейденшафта.
Я задумался, не течёт ли время в загробной жизни иначе. Сколько времени пройдёт, прежде чем я снова увижу своих детей?
Прозвучал колокол диттера, вырвав меня из воспоминаний, и я подошёл к основанию и начал его заполнять. Я никуда не спешил. Мне нужно было, чтобы Ауб Александрия впал в боевую ярость, прежде чем я приближусь к нему, — так повышались шансы, что он нанесёт мне смертельный удар. Если я подожду достаточно долго, рыцари Хаухлетце и Глессенмейера наверняка доведут его до этой ярости.
Когда макет основания вспыхнул, я кивнул Юлиусу, и тот начал читать молитву.
— Ну что ж, второй отряд, — крикнул я своим храбрейшим добровольцам. — Отправляемся!
Мы оседлали ездовых зверей и взмыли в небо. Позади меня эхом разнёсся металлический лязг установившегося барьера Ветра, когда я перелетел через кроны деревьев у места сбора и поднялся достаточно высоко, чтобы окинуть взглядом поле. Как и ожидалось, орды рыцарей Глессенмейера и Хаухлетце направлялись прямиком к месту сбора Александрии. В центре высоко в воздухе парил Зент Вердекраф, наблюдая за окрестностями и, вероятно, ожидая возможности отдать приказы. Вскоре в воздух поднялись и небольшие контингенты рыцарей из малых герцогств, направившиеся к Александрии. Где-то вдали начало усиливаться жёлтое свечение, и меня захлестнула волна божественной маны. Битва началась.
— Вот и наш сигнал, — сказал я. — Рыцари, для меня было честью сражаться с вами. А теперь — за мной!
Они прокричали о своём вознесении — некоторые со слезами на глазах — и все вместе полетели к месту нашего последнего назначения.
Когда мы пролетали мимо Зента, он коротко кивнул мне и пропустил нас без помех. Я даже пожалел, что он меня не атаковал. Так мои шансы на успех были бы выше. Однако он согласился не нападать на меня во время диттера, что называл одолжением, хотя на деле это было всего лишь очередным наказанием. В воздухе под ним кружили несколько королевских рыцарей, двигаясь подобно жужжащим пчёлам. На земле стоял барьер Ветра, такой же, как у всех остальных, но держал его Трауквал, а Магдалена оказывала ему поддержку. Я не ожидал, что бывший Зент присоединится, но, если подумать, это имело смысл. До гражданской войны ему было суждено стать командующим рыцарским орденом. Участие Магдалены было вполне ожидаемым, учитывая её кровь Дункельфегера.
Мы обогнули край территории Дункельфегера. Лестилаут заметил нас со своей позиции у южной окраины поля, но не сделал попытки отправить за нами кого-либо из своих рыцарей. Либо он решил, что мы не стоим усилий, поскольку не нападаем напрямую на его герцогство, либо действовал по тем же правилам, что и его отец. Жаль. Стычка с рыцарями Дункельфегера наверняка помогла бы мне достичь цели. Но я не стал бы менять курс, чтобы досаждать Лестилауту. Не было нужды ещё сильнее портить отношения Дункельфегера с Древанхелем.
Очередной пульс божественной маны пронёсся по полю, и все мы потеряли высоту; некоторые из моих рыцарей опустились ниже линии деревьев.
— Боги, — пробормотал один из моих рыцарей. — И он всё ещё вон там, так далеко. Насколько же мощно его Сокрушение вблизи?
— Судя по числу людей, падающих с неба, — сказал я, наблюдая за происходящим, усилив зрение, — ...очень мощно.
— Давайте же! — крикнул другой рыцарь тем, кто всё ещё оставался в лесу. — Поднимайтесь уже сюда!
— Погодите! Некоторые из нас — рыцари средние дворяне, между прочим! Мы не можем просто отмахнуться от этого, как вы!
— Для этого у вас и есть зелья! А теперь давайте!
Рыцари в воздухе и в лесу продолжали добродушно спорить, пока средние дворяне ждали, когда подействуют их зелья. Вскоре они присоединились к нам, и я поторопил всех вперёд.
— Нужно добраться туда, пока битва ещё идёт в полную силу, — напомнил я им.
Голос леди Зиглинды разнёсся по полю, и все на мгновение замерли, ошеломлённые неожиданным вмешательством. Её слова доносились со всех сторон, окружая меня и не оставляя пути к отступлению.
— Древанхель выбывает. Участники Древанхеля, покиньте поле.
— ...Что? — прохрипел я, но она не ответила.
Я был достаточно близко к Фердинанду, чтобы благодаря усиленному зрению едва-едва различить выражение его лица.
Он усмехался мне.
Мы даже не успели пересечь территорию академии, как у нас украли основание.
Как он это сделал?
Моё сердце упало, когда покидая поле диттера вместе с эскортом королевских рыцарей до меня начало доходить, что произошло. Этот день не станет днём моей смерти. Я не встречу Верховную Пару ни сейчас, ни в будущем. Я никогда не воссоединюсь со своими жёнами и детьми. Моя загробная жизнь вот-вот исчезнет в клубах чёрного дыма. Оставшиеся дни я проведу в камере в Коринцдауме, где из меня будут непрерывно вытягивать ману, пока я наконец не умру.
Да, умер.
Мне не суждено было вознестись по высокой лестнице.
Я закусил губу, сдерживая слёзы.
Мы воссоединились с людьми, которых оставили защищать основание на трибунах зрителей. Все пятьдесят были на месте, и никто не пострадал. Ни у одного не было даже царапины.
— Что произошло? — потребовал я.
Юлиус покачал головой, растерянно глядя в пустоту.
— Не знаю. Правда не знаю. Я стоял там, держа щит. Мы все были начеку. А потом основание внезапно вспыхнуло — и всё. Мы оказались снаружи. Вокруг никого не было. Враги не приближались. Никто даже не коснулся основания.
Мой мозг перебирал одну идею за другой, пытаясь придумать, как можно создать магический инструмент, позволяющий заново окрасить основание на расстоянии, или, возможно, такой, который можно было заранее спрятать, чтобы он окрасил основание после активации Щита Шуцерии, или такой, который просто сломал бы макет основания так, чтобы тот повёл себя так, будто его заново окрасили. Что бы я ни рассматривал, ни одно объяснение не давало результата, о котором рассказал Юлиус. Единственным объяснением была восьмая стихия.
Я повернулся к месту сбора Александрии, следуя за сияющим маяком божественной маны. И снова я недооценил господина Фердинанда. Я и представить не мог, насколько глубока его мстительность.