— Ну и как там в Александрии? — спросил Сильвестр, снова наполняя свой бокал.
— Я ожидал худшего, но посмотрим, насколько серьёзными окажутся разногласия в следующем сезоне.
Карштедт приподнял бровь.
— Значит, все стараются ладить?
— Нет, но я поручил разобраться с антиаубской фракцией тем, кто лучше всего для этого подходит. Несогласные станут прекрасным примером для всего остального герцогства.
Сильвестр присвистнул.
— Быстро и эффективно, как всегда. Кстати, что у тебя с плащом? Почему Ауб Александрия до сих пор носит цвета Эренфеста?
Вздохнув, Фердинанд постучал пальцами по виску и сказал:
— Розмайн захотела вместе исследовать, как изготавливать краситель, поэтому я не мог изменить цвет. Я лучше буду носить неподходящий цвет, чем останусь без всякой защиты.
Карштедт одобрительно кивнул.
— Очень практично с вашей стороны. Кстати, это напомнило мне кое о чём. Эльвира пришла бы в ярость, если бы я не спросил о вашей отложенной церемонии помолвки. Когда вы планируете её провести?
— Через две недели, — ответил он. — Этого должно хватить, чтобы все успели подготовиться. Я как раз собирался сообщить об этом всем завтра.
— Почти на месяц позже? — спросил Сильвестр. — Не знаю, Либенсхильфe это или Дрефангуа решила над вами подшутить, но кто бы это ни была, она ведёт себя жестоко. Что вы на этот раз сделали, чтобы разгневать богов?
Фердинанд фыркнул, допил остатки из чашки и позволил Карштедту снова наполнить её.
— Я ничего не сделал, чтобы навлечь на себя их гнев. Если уж на то пошло, они должны осыпать меня благословениями за всё, что я сделал для их блага.
— Возможно, они вложили все свои благословения в то, чтобы вы встретили Розмайн.
— Надо же, как на тебя не похоже — так романтично, Карштедт, — сказал Сильвестр. — Я так понимаю, у вас с Эльвирой всё идёт хорошо?
Самодовольно усмехнувшись, он ответил:
— Неплохо. Вдаваться в подробности не стану, но она эффективно использует новинку.
— О-хо! А когда это она появилась? Последнюю новинку я видел месяц назад.
— Месяц назад? Разве тебе не пора готовиться к следующей церемонии звездного сплетения весной?
— Видишь ли, мне всего-то нужно не смешивать ману с Флоренцией за месяц до самой церемонии, а с появлением всех этих новинок мне очень трудно сдержаться.
— Верно. Это очень…
Беседа постепенно отошла на второй план, пока Фердинанд задумчиво смотрел в свою чашку, обдумывая слова Карштедта. Возможно, он и правда потратил всё своё божественное расположение на встречу с Розмайн и возвращение, чтобы спасти её. Каковы были шансы, что девочка с пожиранием и воспоминаниями о прошлой жизни, которая однажды разовьёт больше маны, чем кто-либо в стране, кроме него самого, свалится ему в руки? Число совпадений, приведших к их встрече, поражало воображение, и хотя подавляющее большинство из них были болезненными, в итоге именно они привели его к его единой богине.
— Э-э? О чём ты так задумался?
Вопрос Сильвестра вернул Фердинанда в настоящее.
Карштедт смущённо улыбнулся и сказал:
— Что ж, мы просто оставляли его за рамками беседы. Не то чтобы он мог говорить об этих новинках.
Фердинанд вздохнул и спросил:
— Что это за новинки, о которых вы постоянно говорите?
— Ах, боюсь, это секрет женатых мужчин. Узнаешь после своей церемонии звездного сплетения, — сказал Сильвестр.
Фердинанд попытался выведать больше, но оба мужчины лишь озорно улыбались и уверяли его, что однажды он всё поймёт, так что он оставил эту тему.
Когда Сильвестр вдоволь его подразнил, он сказал:
— Как же хорошо, что ты вернулся. Без тебя герцогство почему-то кажется пустым.
Карштедт вздохнул и добавил:
— Будет хорошо, если Розмайн тоже вернётся к своему обычному состоянию.
— Она ведёт себя странно? — спросил Фердинанд.
Он покачал головой из стороны в сторону, словно не мог решить, кивнуть или покачать головой.
— В некоторой степени. На людях она ведёт себя совершенно нормально, но в её глазах больше нет жизни. Дома она вялая и безучастная. Эльвира сказала, что, по словам Оттилии, Розмайн оживает только тогда, когда ложится в постель.
Сильвестр прищурился и скрестил руки на груди.
— Да, ты разработал весьма интересный магический инструмент. Способность разговаривать через границы герцогств?
Фердинанд пожал плечами и сказал:
— Мне нужно было иметь возможность общаться с ней по вопросам герцогства. В конце концов, я буду Аубом лишь до тех пор, пока она не станет выпускницей.
— Похоже, тебе стоило, ну не знаю, рассказать об этом Аубу. — Он вздохнул и допил свой бокал. — Знаешь что? Забудь. Не хочу заводить этот разговор в вечер твоего возвращения. Эй, Карштедт, ты взял карты?
Он кивнул и достал небольшую деревянную коробку с колодой карт, напечатанных на особой плотной блестящей бумаге из Ильгнера.
— Сыграем в игру, которой нас научила Розмайн?
— Ага! Тут многое зависит от интуиции, так что я наверняка побью Фердинанда восемь раз из десяти! Посмотрим, как тебе понравится вкус поражения, младший братец!
— У тебя есть божественная защита девятки?
Сильвестр недовольно проворчал и передал ему свои последние две карты. Удовлетворённо усмехнувшись, Фердинанд выложил на стол все четыре девятки рядом с семью остальными комплектами, завершив игру.
— Нгх! Нечестно! — воскликнул Сильвестр, в отчаянии схватившись за голову. — Как?! Как тебе удалось набрать столько?!
Фердинанд пожал плечами и сделал ещё один глоток визе.
— Всего лишь вопрос вероятности и внимания к тому, что просили мои противники. Возможно, если бы ты не был так пьян…
— Ладно! Всё! Карштедт, доставай особые карты, которые Розмайн подарила тебе в конце лета!
— Сильвестр, мы просидим здесь всю ночь, — возразил рыцарь-телохранитель.
— Мне всё равно!
Карштедт посмотрел на Фердинанда, а тот снова пожал плечами. Впервые более чем за сезон им удалось выпить вместе, и хотя в пьяном виде Сильвестр был невыносим, за игрой его было гораздо легче переносить. К тому же Фердинанд не знал, сколько ещё раз им удастся вот так собраться.
С обречённым вздохом Карштедт достал ещё одну деревянную коробку — гораздо больше той, в которой хранилась обычная колода. Раздавая карты, Карштедт объяснил правила:
— Карту можно выложить, только если её цвет или значение совпадает с предыдущей. Помимо карт с цифрами, есть карты с особыми функциями. Некоторые меняют порядок хода, некоторые позволяют изменить цвет игры, некоторые пропускают следующего игрока, а другие заставляют следующего игрока взять больше карт — и так далее. Цель — избавиться от всех своих карт, но когда у тебя остаётся всего одна карта, нужно сказать: «Айн». Если кто-то другой скажет это первым, тебе придётся взять пять карт.
Фердинанд кивнул. Всё казалось достаточно простым. Они играли допоздна, как и предупреждал Карштедт, но после долгой битвы Фердинанд наконец выложил последнюю карту и сказал:
— До первого колокола осталось недолго. Пойдём отдохнём и попробуем протрезветь, прежде чем начнём день.
Карштедт провёл рукой по лицу и проворчал:
— Я уже слишком стар для этого.
Сильвестр тем временем тёр лбом о стол и жаловался, что снова проиграл.
Пожелав им спокойной ночи, Фердинанд отправился в свой особняк. На ногах он держался слегка неуверенно, но всё ещё мог вести себя пристойно. Переодевшись ко сну, он выпил зелье, чтобы на следующий день сохранять ясность ума, и тут же отключился.
— Господин Фердинанд!
Он проснулся сдавленным криком, когда Лазафам затряс его за плечо.
— Что случилось?! — резко спросил он, рывком садясь.
Лазафам отдёрнул руки и неловко посмотрел на него.
— Господин, вы… кричали во сне. — Он попытался ободряюще улыбнуться. — Госпожа Розмайн в полной безопасности.
Учитывая, что ему приснилось, Фердинанд вполне мог представить, что именно выкрикивал в ужасе. Он поднял руку, чтобы убрать волосы с лица, и замер, почувствовав ладонью мокрую щёку. Для верности он проверил другую щёку и вздохнул. Какой неприглядный вид он являл своему слуге.
— Лазафам, я хочу принять ванну до завтрака.
— Я сейчас же приготовлю ванну.
Потирая гудящую голову, Фердинанд начал задумываться, не стоит ли ему всё-таки прекратить принимать те зелья.
Позже на той неделе Розмайн пришла в особняк с несколькими коробками и харшпилем. После чаепития Розмайн попросила Лизелету преподнести Юстоксу четыре коробки, а тот, в свою очередь, передал их Фердинанду. Внутри находилась одежда для шмилов. Как и в случае со шмилами из библиотеки, наряды разделили так, чтобы половина имела мужской вид, а половина — женский. Магические круги, которые были сильнее тех, что использовались для шмилов в королевской академии, искусно вышили и умело скрыли, хотя Фердинанд знал, что внутри плотной подкладки скрывалось ещё больше кругов.
— Очень хорошо, — сказал он, заставив всех присутствующих, работавших над этой одеждой, широко улыбнуться. Впрочем, выражение лица Розмайн едва не остановило ему сердце, поэтому он снова принялся рассматривать одежду, чтобы не смотреть на неё. — Можете начать использовать шмилов, как только оденете их.
— Огромное вам спасибо, — сказала Розмайн. — Прежде чем мы начнём занятия, я хочу кое-что вам передать.
Фердинанд, приподняв бровь, взглянул на неё, когда ему передали последнюю коробку. Он предполагал, что внутри находится незаконченный пятый наряд, поэтому подарок застал его врасплох. Осмотрев коробку, Юстокс тепло улыбнулся Розмайн и передал её своему господину.
Фердинанд снял крышку коробки и замер. Только не это… Осторожно он просунул руку внутрь, достал тёмно-синюю ткань и развернув её, обнаружив новый плащ, покрытый потрясающей вышивкой. По всей поверхности ткани были спрятаны магические круги, более мощные, чем те, что вышиты на его нынешнем плаще, и выполненные нитью того же цвета. Их скрывали украшения из серебра и золота. В верхней части располагались символы ингредиентов её юреве, появившиеся на его первом плаще, подаренном ею. В нижней части были изображены бленрусы и деревья пару, усыпанные плодами, среди которых шёл лев. По бокам рассыпались цветы с различных шпилек, которые он заказывал для неё на протяжении многих лет, а также изображения магических камней в форме слёз. Весь центр занимал александрийский герб, поверх которого был наложен магический круг, появившийся в небе во время ритуала, — прямо на страницах раскрытой книги. При взгляде на него Фердинанд ощутил укол боли, но вместе с тем его охватило чувство триумфа, словно он смотрел на поверженного врага. Что ещё важнее, любой житель герцогства, увидевший его плащ, вспомнил бы о чуде, которое воплощение Местионоры даровало им, и задумался бы о любых мятежных мыслях, способных у него возникнуть.
— Розмайн, — выдохнул он, — что это? Разве ты не собиралась просто покрасить мой плащ?
С улыбкой, исполненной благословений Эфлорелум, она сказала:
— Моему Ренессансу хотелось самой покрасить ткань для твоего плаща.
Ева хотела покрасить мой плащ…?
Он снова посмотрел на украшения и наконец понял, что они означают. Лев из герба его семьи Эренфеста. Бленрус из семьи Линкберг. Пару, собранные во время собирательства вместе с Гюнтером и Камилом. Цветы от Тули. Краситель от Евы. Так Розмайн показывала ему, что он наконец обрёл то, чего всегда желал, — любящую семью. То, что Ева сама окрасила ткань, доказывало: семья Майны из нижнего города приняла его. А то, что Розмайн решила вышить новый плащ вместо того, чтобы окрасить нынешний, доказывало: для неё было важнее показать ему их искренние чувства, чем чтение.
Он прикрыл рот рукой, закрыл глаза и отвернулся от всех, пока эмоции пытались взять над ним верх. Никогда прежде ему не было так стыдно из-за того, что он потерял контроль над собой на глазах у всех, но, как бы он ни старался, ему не удавалось скрыть трещины на своей дворянской маске.
Тёплая рука легла ему на колено, заставив резко обернуться. Перед ним на коленях стояла Розмайн, и на её лице было столько нежной привязанности, что она могла бы посрамить всех богинь любви. Он поднял взгляд, чтобы грозно посмотреть на любого, кто мог увидеть такое выражение её лица, но обнаружил, что в комнате никого не осталось.
— Что…?
Розмайн мягко улыбнулась и сказала:
— Я велела освободить комнату.
На его недоверчивый взгляд она добавила:
— Даже Корнелиус понял, что сейчас нам лучше побыть наедине.
А ведь ему казалось, что более неловко ему уже не станет. Кто бы мог подумать, что его самообладание настолько пошатнётся, что даже этот вечно раздражающий рыцарь-телохранитель согласится, что лучше оставить их одних…
Одного взгляда на новый плащ оказалось достаточно, чтобы заглушить его стыд. Тут он заметил вдоль верхнего края изнанки ткани ряд крошечных символов, похожих на те, что были на нарукавных повязках библиотечного комитета. Когда плащ надет, их не было бы видно, поэтому он не понимал, для чего они нужны.
— Что это?
— Это молитва о защите, — сказала она. — Я вышила её на языке мира снов, потому что ты единственный, кто его видел, а значит, единственный, кто по-настоящему знает меня целиком, и всё равно принял меня. Я хотела, чтобы у нас был символ этого.
Встретившись с ним взглядом, она сказала:
— Это то, что навсегда останется только между нами.
Когда её слова оборвали последнюю нить, связывавшую его с защитой Дульдцетзена, он обхватил ладонью её затылок и прижался губами к её губам.
На вкус она оказалась слаще, чем он мог представить, но, в отличие от приторных сладостей, которые он терпеть не мог, этот восхитительный вкус манил его сильнее любого рецепта, когда-либо созданного ею, или любого визе, когда-либо выпитого им. Когда они отстранились друг от друга, дыхание Розмайн дрогнуло у его губ, а затем она обвила руками его шею, и он с готовностью снова подался к ней.
После того как они в третий раз отстранились друг от друга, он прислонился лбом к её лбу, чтобы перевести дух.
— Какая же ты идеальная ловушка, — пробормотал он. — Как же я хочу угодить в неё и никогда не выбраться.
Розмайн отшатнулась, покраснев, и воскликнула:
— Ч-что-что-что-что?!
Она прикрыла рот тонкими руками и смущённо отвернулась, пока он посмеивался над ней.
— Н-ничего смешного! — возмутилась она. — Нельзя же вот так внезапно говорить что-то настолько… настолько… Ахх!
Она закрыла лицо руками и несколько мгновений яростно трясла головой. Когда Фердинанд положил руку ей на плечо, она замерла и снова показала лицо, хотя по-прежнему отворачивалась от него. Однако глаза то и дело поднимались, чтобы встретиться с его взглядом.
— Теперь ты всё понимаешь, да? Ты часть моей семьи, моя дорогая Гедульрих.
Уши Фердинанда вспыхнули, когда он откинулся в кресле, широко раскрыв глаза. И кого же она обвиняла в том, что он пронзает сердца словами, когда сама бросается такими фразами?! Отвернувшись от неё, он сказал:
— …Да, я понимаю.
Она встала и сказала:
— Хорошо!
Затем наклонилась и чмокнула его в щёку. Когда он удивлённо повернулся к ней, она сказала:
— Это тебе за то, что в прошлый раз заставил меня потерять сознание.
— Значит, месть? — спросил он, и на его лице появилась мрачная улыбка, заставившая её вздрогнуть. — Тогда тебе следует отомстить как следует.
Схватив её за руку, он притянул её к себе и поцеловал по-настоящему. Когда он отстранился, она уставилась на него почти с тем же выражением, что и тогда, когда он поцеловал её в щёку. В нём что-то пробудилось, и он подумал: О, пожалуй, будет весело её дразнить.
Она захлопнула рот и застыла, охваченная чем-то похожим на страх, словно прочитала его мысли.
И правда очень весело.
— Д-двоим можно играть в эту игру! — воскликнула она, сползая с его колен и начиная поправлять одежду, хотя в этом не было необходимости. — Вот увидишь!
Его улыбка стала ещё шире.
— Буду ждать с нетерпением.
Она свирепо посмотрела на него, став точной копией разъярённого шмила, и сказала:
— Нам нужно продолжить занятия! Я позову всех обратно.
— Хорошо, — сказал он, вставая. — Прошу прощения, я ненадолго выйду.
Он вышел в зал и увидел слишком много улыбок. По крайней мере, на Корнелиуса можно было рассчитывать: тот выглядел слегка недовольным, в отличие от своего старшего брата, ухмылявшегося как идиот. Прокашлявшись, он рявкнул:
— Юстокс, со мной, — и сунул ему плащ в руки.
— Немедленно, Ауб.
Повернувшись, чтобы пройти по залу, он услышал, как Экхарт сказал:
— От моей младшей сестры я ничего другого и не ожидал!
— Ах! Не растрепи мне волосы! — воскликнула Розмайн.
— Я искренне благодарен тебе за всё, что ты делаешь для моего господина. Вот почему ты моя любимая сестра!
— Эй! Я думал, что я твой любимый! — возразил Корнелиус.
— Ты доставляешь моему господину слишком много хлопот.
Остаток беседы он уже не слышал, поднимаясь на второй этаж и входя в свою комнату. Пока Юстокс менял плащи, на его лице сияла такая радость, что это уже граничило с неприличием.
— Юстокс, ты слишком уж выразителен.
— Да, Ауб, — ответил тот, даже не пытаясь скрыть своих эмоций. — Госпожа Розмайн — это нечто. Я рад, что вы нашли друг друга.
Фердинанд провёл рукой по синей ткани, окрашенной его будущей тёщей, и почувствовал, как на его лице появляется улыбка.
— Я тоже.
Позволив себе немного сентиментальности, он вновь придал лицу невозмутимое выражение и вернулся туда, где его ждали Розмайн и остальные.
Она уже держала свой харшпиль и наигрывала мелодию незнакомой ему песни. На мгновение задумавшись, не станет ли это его осенней песней, он сел, взял у Юстокса свой харшпиль и проверил настройку.
Повернувшись к своей свите, Розмайн сказала:
— Как вы знаете, мы планируем провести концерт в Александрии в начале зимнего сезона общения. Думаю, это самый быстрый и простой способ обрести больше союзников.
Все взгляды устремились на Фердинанда, и он с трудом сдержал гримасу. Конечно, все понимали, что в основном это делается ради него, ведь последователи слетались к Розмайн, как шмилы к рутребам.
— Поэтому я хочу услышать ваши честные мнения о том, как будут восприняты эти песни. Мы оба исполним по несколько песен в одиночку, а в конце споём эти три дуэтом.
— Розмайн, — пробормотал он, — ты уверена насчёт этих песен?
— Да, а что?
Он вздохнул, опустил взгляд и сказал:
— Они довольно… прямолинейные.
— Хм? Матушка так не думает. Она одобрила все песни из списка композиций.
Разумеется. Столько романов о любви наверняка лишило её здравого смысла.
— И всё же…
— Послушай, эти песни написаны для дуэта, и единственный способ, чтобы они дебютировали, — исполнить их вместе. Или ты хочешь, чтобы я спела их с кем-нибудь другим…?
Это был удар ниже пояса, и она прекрасно это знала. Пообещав себе позже ущипнуть её за щёки, он сказал:
— Нет, я их исполню.
Она самодовольно улыбнулась и сказала:
— Давайте начнём с Застывших воспоминаний.
— Как пожелаешь…
Когда они начали играть довольно оживлённое начало, он снова задумался, что же вдохновило его написать слова к этой песне. Розмайн сказала, что она посвящена двум влюбленным, вспоминающим прошлое, поэтому он решил написать её от лица пары, чьи нити подходят к концу и которая оглядывается на прожитую жизнь. Но что-то в этих словах его тревожило. Однако всякий раз, когда он пытался их изменить, ему не удавалось подобрать другие слова взамен уже написанных. Словно сама песня сопротивлялась его попыткам.
С тяжёлым предчувствием на сердце он начал петь.
Я плачу о забытом мною из плетения Вентуче
Воспоминания застыли в Ветре и снегу Шнеэаста
Та же зимняя прохлада тянет за обрывки моего сердца
Пока Дрефангуа перематывает наши нити к тому давнему дню
Пусть узор будет сплетён заново, пока ты рядом со мной
Давайте вернём тот миг, навсегда канувший в прошлое.
Я снова тебя увижу
В том воспоминании
Давайте проследим за плетением нашей нити
Ты была рядом с самого начала
Твоя доброта коснулась моего сердца
Даже если я не смогу вспомнить
Я снова тебя увижу
В том воспоминании
Давайте посмотрим на сплетённый узор
Сквозь самые мучительные времена
Моё сердце было рядом с твоим
Узор показывает, как моя нить была связана с твоей
В тот забытый день мы дали обещание
Что будем молиться Дрефангуа, чтобы она вновь пересекла наши нити
Она услышала наши молитвы и использовала наши нити, чтобы создать узор
Чтобы мы снова встретились и связали наши звёзды
Даже если я забуду прошлое, я буду помнить тебя
Давайте помолимся, чтобы наши нити больше никогда не разлучались
Я снова тебя увижу
В том воспоминании
Я больше никогда не забуду.
После того как они сыграли последнюю ноту, он и Розмайн посмотрели на своих последователей, которые стояли в ошеломлённом молчании. Прошло несколько мгновений, прежде чем Брюнхильда приложила руку к щеке и сказала:
— Ох, горько-сладко, правда?
— Да, — вздохнула Лизелетта. — Пожилая пара, желающая повернуть вспять плетение и вновь пережить забытые дорогие сердцу воспоминания… Ах, от этого становится немного меланхолично, но всё же остаётся надежда, правда?
— Звучало красиво, — сказала Ангелика, и все, кроме Экхарта, проигнорировали её. Только он похлопал её по плечу.
— Тогда нам её лучше не играть? — спросила Розмайн.
Наклонив голову, Гретия сказала:
— Думаю, это зависит от того, что вы сыграете после. Я бы не стала заканчивать концерт этой песней.
Она кивнула и сказала:
— Хорошо, тогда после неё мы исполним Вот почему сплели мою нить.
Фердинанд почувствовал, как у него запылали уши, когда он начал играть эту песню. Розмайн написала слова, и, откровенно говоря, в них было слишком много вдохновения, почерпнутого из их жизней.
Однако его единая богиня требовала, чтобы он пел, и он запел.
Вот почему сплели мою нить
Боги навеки связали мою судьбу с твоей
Чтобы мы никогда не расставались
Мои звёзды всегда будут твоими
Вот почему сплели мою нить
Боги навеки связали мою судьбу с твоей
Годами я ждал тебя
Как Бог Тьмы ждал света
Без тебя я бы заблудилась
Мой Бог Тьмы, ты спас меня от моей беды
С Блуанфой в наших глазах
Покров Фёрбергена не может скрыть того, что мы чувствуем
Слишком идеально, чтобы в это поверить
Этот узор был так задуман — неужели он реален?
Ты принесла мне свет
Твой плащ скрывает меня
Ты прогнал тьму
Ты всегда защищаешь меня
Должно быть, наши нити были отмечены, ведь
Вот почему сплели наши нити
Боги навеки связали мою судьбу с твоей
Чтобы мы никогда не расставались
Мои звёзды всегда будут твоими
Вот почему сплели наши нити
Боги навеки связали мою судьбу с твоей
Он почти не мог заставить себя поднять взгляд и оценить реакцию всех присутствующих, но всё же поднял голову и обнаружил, что все до единого их последователи, кроме Ангелики, покраснели. Цокнув языком, он повернулся к Розмайн и сказал:
— Я же говорил, что это слишком. Убери её из списка.
— Что?! Нет! Это наша песня! Я не позволю кому-то ещё её петь и хочу, чтобы она дебютировала! — Глядя на своих последователей, она спросила: — Что вы думаете? Её нужно убрать?
— Да! — воскликнул Корнелиус, тогда как Мюриэлла, Брюнхильда, Лизелетта, Бертильда и Экхарт закричали: — Нет!
— Ах, как романтично! — сказала Мюриэлла, и в её глазах засияли звёзды. — Вы только представьте: Блуанфа и Эфлорелум держатся за руки и танцуют, а Бог Тьмы укрывает Богиню Света своим плащом!
Николаус почесал голову и сказал:
— Я не совсем понимаю, но песня звучала потрясающе и очень запоминалась. Наверное, я весь день буду напевать её про себя.
— Пожалуйста, не надо, — сказал Лоуренц. — Я не хочу слышать её пятьсот раз.
— Думаю, это прекрасная песня, — сказал предатель Лазафам с безмятежной улыбкой.
Дамуэль, Гретия, Матиас, Родерик и Филина, казалось, настолько смутились, что не решились высказать своё мнение. Тем временем Брюнхильда, Бертильда, Леонора и Лизелетта вовсю поддерживали эту песню.
— Звучала красиво, — сказала Ангелика.
— Что ж, Ауб, — осторожно начал Юстокс, — можно с уверенностью сказать: если вы споёте эту песню, никто не станет предлагать ни вам богиню воды, ни госпоже Розмайн — второго консорта.
Фердинанду больше не требовалось ничего слушать. Песня мгновенно была им одобрена.
Последняя песня — та, которую Розмайн запретила ему петь перед другими женщинами, которую она подготовила для исполнения дуэтом, — наверняка будет популярной. Однако всё оказалось именно так, как он и боялся, когда впервые получил от неё ноты женской партии. Слышать, как Розмайн поёт о любви Гедульрих, вспоминающей их чувства и умоляющей Эйвилиба вновь по-настоящему её полюбить, было для него почти смертельно. Его охватило жгучее желание заключить её в объятия и целовать, пока она не лишится дыхания. Теперь, когда он уже вкусил её, контролировать этот порыв стало почти невозможно. К тому же, пока она пела, она сияла от благословения Эфлорелум. Как Боги могли создать настолько прекрасное существо?
Чтобы пережить следующие полтора года, ему придётся смешать амулетов на целую руку для получения защиты Дульдцетзена, хотя места для их ношения у него почти не осталось.
Наконец оторвав от неё взгляд, он обнаружил, что несколько их последователей размахивают в воздухе штапами. Ему хотелось бы сказать, что среди них были одни женщины, но, увы, Экхарт тоже оказался в их числе.
— Если вы простите мне мою дерзость, полагаю, именно этой песней вам и следует закончить, — сказал Матиас.
Оттилия, до сих пор хранившая молчание, держала руку глубоко в мешочке и сказала:
— Блуанфа будет танцевать по всему александрийскому главному залу.
Фыркнув, Розмайн сказала:
— Блуанфа может танцевать сколько хочет, но Гедульрих принадлежит только мне одной!
Затем она бросила на него взгляд, в котором читалось: Я же говорила, что в эту игру могут играть двое.
В редком для него проявлении публичных эмоций Фердинанд спрятал лицо в ладонях и молча пожелал себе смерти.