Матери было очень больно. Лоб у неё покрылся потом, а лицо побледнело. Отец, мой старший брат и я, как и полагалось, передавали ей ману, но, похоже, это не помогало. Когда наконец родился мой младший брат, мать была слишком слаба, чтобы взять его на руки и дать ему сосать грудь, поэтому отцу пришлось держать его у её груди.
Не прошло и недели, как её не стало. Жена из Лейзегангов взяла всё под свой контроль ещё до того, как мать стала магическим камнем. Это оказалось нетрудно, ведь именно она стала причиной её смерти. Вскоре она потребовала измерить ману моего новорождённого брата, а когда выяснилось, что её недостаточно для высшего дворянина, убедила отца выбросить его в храм, как ненужный хлам.
Женщина из Лейзегангов напоминала мурлыкающего занце с жирной птицей в пасти. Одним махом она лишила меня и матери, и младшего брата. Она обвила плащ моего отца вокруг своей короны, так что его защита больше не распространялась на меня и моего старшего брата. Контракт, по которому один из детей Габриэлы должен был стать Аубом или вступить в брак с Аубом, всё ещё оставался в силе, поэтому отец был обязан следить за тем, чтобы мы оставались живы и получали образование, соответствующее этим ролям. Но дальше этого его ничего не интересовало.
Вероятно, поэтому его новая Богиня Света смогла отравить и убить моего старшего брата, чтобы не дать ему занять место Ауба. Я пошла на курс служащих, чтобы научиться распознавать и нейтрализовать яд, так что отправить меня по высокой лестнице вместе с остальными членами моей семьи ей не удалось. Возможно, она не слишком беспокоилась обо мне, ведь первые жёны не обладали такой силой, как Аубы, но всё же имели значительное влияние. Когда я стану первой женой, больше никто не отнимет у меня то, что мне принадлежит.
Когда я впервые посетила конференцию герцогов в качестве новой Богини Света Адельберта, я встретилась с Аубом Аренсбахом, поскольку нас связывали родственные узы. Он оказался весьма любезным человеком: поздравил меня с тем, что я стала первой женой, и выразил сожаление по поводу потери моей матери, справедливо возложив на Лейзегангов вину за её безвременный подъём по высокой лестнице.
Пока я скрывала горечь за чашкой чая, он сказал:
— Я, Ауб Аренсбах, окажу вам поддержку. Заставьте этих Лейзегангов заплатить за то, что они посмели тронуть члена герцогской семьи Аренсбаха.
Наконец те, кто снова и снова всё у меня отнимал, должны были получить по заслугам. При поддержке Ауба Аренсбаха я не стала медлить с местью и тайно уничтожала столько врагов, сколько могла, применяя яд. Именно так они отняли у меня мать и братьев, поэтому я решила дать им отведать собственного лекарства.
Хотя мне и удалось ослабить врагов, моё положение от этого не становилось крепче. Я не знала, кому могу доверять за пределами ближайшего круга, поэтому начала собирать имена. Присягнувшие мне и верные мне люди стали вытеснять бесполезных и вероломных Лейзегангов из числа последователей моего мужа, но этого было недостаточно. Они всё ещё могли напасть на меня. Мне нужно было сделать больше, чтобы обеспечить безопасность себе и своей семье.
Во время первой и второй беременности мне приходилось за всем следить, чтобы они не смогли проделать со мной тот же трюк, что с моей матерью. К сожалению, обеими детьми оказались девочки, а значит, одна из них должна была стать исключительной, чтобы её могли предпочесть Карштедту на место Ауба. Мне пришлось подталкивать маленькую Георгину, чтобы она достигла такого совершенства. Если ни один из моих детей не станет Аубом, мне конец. Лейзеганги проберутся в дом Карштедта и настроят его против меня и моих детей, а мужа, который укрыл бы меня своим плащом, у меня не будет. Я сильно на неё давила, но делала это не только ради себя, но и ради неё самой. Иначе она поднималась бы по высокой лестнице вместе со мной. Это был единственный путь. Пока она совершенствовала свои навыки, я делала всё возможное, чтобы свергнуть Карштедта, чтобы сделать хоть что-нибудь — хоть что-нибудь, что дало бы Георгине преимущество.
К счастью, мне удалось положить конец страданиям моей Георгины, когда я родила мальчика. Однако, как и его отец, он был слабым и болезненным, поэтому мне пришлось отдать ему лучшую служанку из всех, что у нас были, — Рихарду. Это означало забрать её у Георгины, и я знала, что это причинит дочери боль, но так было лучше для всех. Со временем она поймёт. Её брат был спасением нашей семьи. Ему не требовалось превосходить ожидания, как ей, чтобы занять место Ауба, особенно после того, как я добилась, чтобы Карштедта понизили. Вместо этого, поддерживая его, она могла бы жить гораздо легче.
Когда Георгина попыталась дать Сильвестру такое же образование, какое получила сама, я вмешалась, чтобы остановить её. Ему не нужно было страдать сверх меры, а лишний стресс мог вызвать возвращение его младенческой слабости. Она просто не могла понять. Сколько бы раз я ни объясняла ей общую картину, она всё равно не могла её увидеть. Это было ещё одним доказательством того, что ей больше подходило поддерживать Ауба, а не становиться Аубом.
Однако моя мечта о том, что мои дети будут поддерживать друг друга и не позволят Лейзегангам навредить нашей семье, закончилась ужасно. Всё началось, когда я узнала, что Георгина забирает десятки камней посвящения имени, пытаясь создать для себя опору. Конечно, Адельберт согласился, что нужно что-то делать, и я сделала для неё всё, что могла. Я умоляла Ауба Аренсбаха, сына моего первого сторонника, взять её в жёны, и он согласился. Она стала бы лишь третьей женой, но третьей женой в Великом Герцогстве Аренсбах. К тому же он был старше и умер бы, пока она была ещё молода, а значит, у неё оставалась бы вся жизнь, чтобы жить так, как ей захочется, располагая всеми ресурсами Великого Герцогства. Если бы она оказалась такой умной, какой я её считала, то могла бы даже добиться того, чтобы её собственного ребёнка назвали наследником.
Все мои старания чуть не пошли прахом одним ужасным, ужасным вечером. Георгина попыталась убить собственного брата, причём именно моим любимым ядом. Когда Сильвестр рухнул на пол, у меня остановилось сердце, и я подумала, что умру вместе с ним. К счастью, я успела дать ему противоядие, прежде чем наступили необратимые последствия, но ничего не могла сделать, чтобы восстановить разрушенные отношения между моими детьми. Если бы меня не вынудили воспитывать Георгину так, чтобы она стала Аубом, она бы стала опорой для своего брата. Но вместо этого мне пришлось отослать её.
Лейзеганги забрали у меня ещё одного члена семьи.
Через несколько лет Адельберт решил взять вторую жену — свою единокровную сестру Ирмхильду. В этом не было ничего страшного. Она была лишена благословения Гедульрих и потому никогда не смогла бы угрожать моему положению, а он никогда не распустил бы ей волосы.
Но затем произошло величайшее предательство.
Адельберта призвали в дворянскую академию, и вернулся он с сыном. Он не только изменил мне, мне — своей Богине Света, которой поклялся оставить единственной рядом с собой на небесах, — но ещё и обзавёлся сыном. Хуже того, мальчика должны были крестить, а его матерью при этом должна была стать Ирмхильда.
Все мои планы.
Все мои приготовления.
Всё, что я делала, чтобы обеспечить безопасность своей семьи, рушилось у меня на глазах.
Я не была идиоткой. Я знала, что моему сыну далеко до образцового студента. Я ставила его счастье выше строгого следования учебной программе. Пока он мог исполнять свои обязанности, это не имело значения, а в начале его правления я была бы рядом и помогала ему.
Но теперь у него появился соперник. Лейзегангам было достаточно того, что этот ребёнок существует, чтобы сплотиться вокруг него. Несмотря на все мои усилия, они по-прежнему обладали силой как высшие дворяне и главные поставщики продовольствия для нашего герцогства. Он также заручился бы поддержкой фракции Ирмхильды, пусть и небольшой. Если бы он занял это место, Лейзегангам не составило бы труда убить меня и моего сына.
Нет, я не позволю этому стать концом, подумала я. Он ещё не крещён. Мне нужно лишь избавиться от бастарда, прежде чем он сможет сделать с нами то же самое.
В ту ночь я пришла в комнату Адельберта и взорвалась:
— После всего, через что мне пришлось пройти, после всего, что я сделала, после того как мне пришлось отослать собственную дочь из-за яда Лейзегангов, чтобы защитить Сильвестра и его положение наследника, ты делаешь это!? — воскликнула я. — Ты приводишь в мой дом мальчика, неизвестно откуда взявшегося, и заявляешь, что он твой сын? Пожалуйста, Адельберт! Пожалуйста, скажи, что в нём нет твоей крови!
Он отвёл взгляд, и его лицо исказилось от горечи.
— Значит, это правда… — выдохнула я. — Ты… Ты предал меня. Ты, мой вернейший союзник. Ты, укрывавший меня своим плащом от Каосаифы. Ты предал меня! — Я изо всех сил старалась не закричать, а глаза уже наполнялись слезами. Мой муж, мой любящий, замечательный муж, который поклялся делить постель только со мной, распустил волосы другой женщины ещё до крещения Сильвестра.
— Разве меня тебе было недостаточно? — спросила я хриплым от волнения голосом.
— Дело не в этом, — сказал он, протягивая ко мне руку, но я отстранилась. — Вероника, ты знаешь, что ты моя Гедульрих, моя Богиня Света.
— И всё же ты искал цветы на стороне, — выплюнула я. — С того самого момента, как я подписала контракт, я тщательно следила за твоим здоровьем и обеспечивала тебя лучшими лекарствами, которые могла достать, разве нет? Я вкладывала сердце и душу в воспитание наших детей, разве нет? Что тебе было так отчаянно нужно, чего я не давала тебе сама? Я плохо танцевала под музыку Бейшмахта? Если так, почему ты ничего не сказал? Я— — Голос сорвался, и я прикрыла рот рукой, пытаясь снова взять себя в руки.
Адельберт тем временем лишь опустил голову, закрыв глаза и сжав губы в тонкую линию, исполненную обречённости.
Этот человек пошёл топтаться по чужому саду, привёл домой сына, а теперь имеет наглость выглядеть таким обиженным?
Как он посмел! Да как он посмел! Возможно, ему стоило подумать о том, как это скажется на его жене, прежде чем срывать цветок в чужом саду. И уж определённо стоило подумать, прежде чем приводить домой бастарда, которого он с ней произвёл.
— Почему? — спросила я. — Зачем ты привёз его сюда? Разве он не мог остаться с тем… с тем… цветком?!
Он покачал головой и пробормотал:
— Это было по наставлению богини времени.
— Значит, ты даже отказываешь мне в ответах, — фыркнула я. — Не могу в это поверить. Я хочу, чтобы его здесь не было, Адельберт! Чтобы его здесь не было! Ты понимаешь, что его присутствие значит для Сильвестра? Ты понимаешь, как это угрожает его положению? Как это угрожает моему?! Ты подумал о том, что Ирмхильда может попытаться использовать этого бастарда, чтобы узурпировать мою корону?!
— Вероника, — вздохнул он, — незаконнорождённый ребёнок никогда не сможет бросить вызов названному законному наследнику в борьбе за место Ауба. Твои страхи беспочвенны. Этот мальчик может стать опорой Сильвестру, которую он потерял, когда нам пришлось отослать Георгину.
— Ты идиот, — прошептала я сквозь комок в горле, покидая комнату, чтобы вернуться в свои личные покои.
Я больше не могла смотреть на него. Когда я рухнула на кровать, моя бурлящая ярость не давала мне войти в мир Шлафтраума. Вместо этого я решила направить свою злость на планирование. Я была глупа, полагая, что Ирмхильда не представляет угрозы. Она ухватилась за первую же возможность меня узурпировать. Если я оставлю её в покое, это будет лишь вопросом времени, когда она найдёт другой трюк, чтобы забрать мою корону и казнить меня. К тому же я не могла добраться до бастарда, пока она стояла у меня на пути.
Потребуются осторожные, тщательные планы. Ирмхильда была осторожной женщиной, но я была уверена, что смогу убрать её с дороги, не запачкав рук. Тогда между мной и бастардом не останется преград. Мне нужно было лишь успеть сделать это до конференции герцогов, чтобы помешать ей выйти замуж за моего неверного мужа.
Прошёл почти год, но наконец, наконец-то, прямо перед конференцией герцогов Ирмхильда поднялась по высокой лестнице. Бонифаций подозревал меня, но у него не было доказательств, и любой след, который он находил, вёл только к магическому камню.
После конференции у Адельберта хватило наглости попросить меня выступить в роли матери бастарда на его крещении.
— Ты хочешь, чтобы я стояла за доказательством твоей неверности в качестве его матери? — спросила я, широко раскрыв глаза от недоумения. — Ты хочешь, чтобы я была матерью того самого существа, которое угрожает и мне, и моему сыну? Ты лишился рассудка, Адельберт?
Он оставил эту тему, и бастарда крестили без матери. Это значительно ослабило его положение, но Лейзеганги, несомненно, готовы были закрыть глаза на подобный изъян, если это означало избавиться от меня.
Был только один способ защитить себя и Сильвестра.
Увы, мой яд не подействовал из-за вмешательства Адельберта, и тогда он заставил меня, свою Богиню Света, подписать контракт, обязывающий меня не убивать бастарда. Мне пришлось прибегнуть к другим методам, чтобы не дать ему угрожать Сильвестру или найти способ обойти контракт и сделать то, что было необходимо.
Я заставила его начать поставлять ману в основание. Его вообще не должно было быть в живых, так что меньшее, что он мог сделать, — это быть полезным. Если бы он случайно отдал слишком много, то это была бы не моя вина. Это была бы его собственная неспособность здраво оценить ситуацию, приведшая к такой оплошности.
Я продолжала подсыпать ему в еду яд, правда, не смертельный, а такой, что причинял ему сильную боль. Он заслужил это за то, что пытался занять место Сильвестра как наследник. Если он хочет это место, пусть платит цену.
Суровое образование, которое я была вынуждена дать Георгине, оказалось чрезмерным, поэтому для бастарда я его усилила вдвойне, требуя совершенства, которого никто не мог достичь.
Этот наглец посмел ослушаться меня, став лучшим на курсе среди первокурсников в дворянской академии, намеренно затмив статус почётного студента Сильвестра. Впрочем, я смогла обратить это в свою пользу и потребовать у него камень посвящения имени. К сожалению, вмешался Адельберт и забрал его себе. Как я ни искала, я не смогла его найти, значит, он спрятал его в своей тайной комнате.
Чем сильнее я давила на бастарда, тем больших успехов он добивался. Словно он не мог дождаться, чтобы найти новые способы бросить мне вызов. Одним из худших его поступков было то, что после того, как он развил восприятие маны, у меня не было слов, чтобы выразить отвращение, когда я почувствовала его, но затем он оказался вне пределов моей досягаемости. Бастард превзошёл меня по количеству маны. Меня, дочь кандидата в герцоги из Аренсбаха!
Я делала всё возможное, чтобы выказать своё неодобрение бастарду и изолировать его, чтобы он не смог создать опору, необходимую для того, чтобы стать Аубом, но благодаря его красивому лицу, отличным оценкам, большому запасу маны и другим талантам он приобрёл значительное количество тайных поклонников, которые вполне могли бы поддержать его, если бы почувствовали перемену ветра.
Когда он окончил академию, его назначили командиром рыцарского ордена, словно этого было достаточно, чтобы удержать его от места Ауба. Однако вскоре после этого здоровье Адельберта ухудшилось.
Я была рядом с ним в последний миг. Когда он увидел высокую лестницу, я сказала ему:
— Что бы ты ни сделал, я всегда любила тебя, Адельберт.
Оставшимися силами он сжал мою руку и произнёс:
— Я никогда не хотел тебя предать. Ты была моей единственной богиней, Вероника. Моя…
Верховная Пара услышала остаток его слов на вершине лестницы. Теперь, когда его не стало, я не могла избавиться от чувства, что потратила столько времени впустую, злясь на него. Он был рядом со мной лишь недолгое время, а я провела его в спорах, в слезах в одиночестве в своей тайной комнате или в своей постели, когда больше не могла подавлять образы того, как он был с другой. Если бы не этот бастард, если бы он умер, когда его впервые отравили, я бы не потеряла столько времени с моим дорогим мужем. Вместо этого его присутствие принесло лишь больше боли, больше ссор, больше одиночества. Необходимость видеть его регулярно не давала ране зажить.
Лейзеганги отняли у меня семью, а бастард отнял у меня мужа. Я позабочусь, чтобы он заплатил. Поскольку контракт, запрещающий мне убивать бастарда, подписали только мы с Адельбертом, я осталась единственной, кто должен был согласиться на его расторжение. Как только я это сделала, я бросила все силы на устранение величайшей угрозы для меня и моего сына.
Однако он оказался куда более сложным противником, чем я предполагала. Прежде чем я успела выполнить задуманное, Сильвестр сослал бастарда в храм, где безраздельно правил мой брат. Перед его уходом я забрала у него плащ и украшение для волос. Ни то, ни другое ему не понадобится как падшему дворянину в храме, и я не позволю ему разгуливать в них, пытаясь заставить моего брата чувствовать себя неполноценным. К тому же он не заслуживал ничего, что мог бы беречь как память об отце. Это из-за него мои отношения с Адельбертом так пострадали.
Когда бастард обосновался в храме, я приказала Безвевансу отравить его еду. Однако попытка не удалась, и бастард вместо этого подсунул яд моему младшему брату.
Я была в ярости. То, что он посмел тронуть мою семью, в жилах которой течёт кровь кандидата в герцоги из Аренсбаха, было невероятно. Мне нужно было покончить с ним.
К счастью, у одной из моих служащих были связи в Аренсбахе, и она смогла раздобыть редкое средство, которое делало любого вдохнувшего его более восприимчивым к внушению. Оно водилось только в том герцогстве, и профессор, преподававший о нём в дворянской академии, ушёл на покой задолго до того, как кто-либо из поколения Сильвестра начал там учиться. Бастард никак не мог знать о нём, не говоря уже о том, чтобы принять контрмеры.
Всё, что нужно было сделать Безвевансу, — положить его в одну из кадильниц с благовониями перед тем, как бастард отправится проводить церемонию, а затем велеть ему выпить флакон яда. Следующая подходящая возможность — обряд посвящения зимой. Хотя я предпочла бы покончить с этим задолго до того, я терпеливо ждала своего часа для удара. Когда Безвеванс дал мне знать, что готов получить средство, я немедленно принялась упаковывать его в конверт.
* * * * *
— Ой, не трук ли это? — подумала я.
Я ахнула от незнакомого голоса и резко обернулась. Передо мной стояла молодая женщина с тёмно-синими волосами, уложенными в простой пучок, и с жёсткими золотыми глазами.
— Кто вы?! — вскрикнула я, выхватывая штап. — Как вы попали в мою тайную комнату?!
Женщина улыбнулась, и внезапно сильное давление перехватило моё дыхание, а подавляющая божественность прижала меня к коленям. Неужели она одна из Богинь?! Это было единственным разумным объяснением.
Обойдя меня, отчего давление усилилось вдвое, она схватила мой конверт и высыпала содержимое себе на ладонь.
— Действительно трук. Могу ли я предположить, что этот флакон — яд, который вы собираетесь заставить выпить Фердинанда?
Я не могла даже дышать, не то что ответить, но её это, похоже, не волновало. Она отнесла обе вещи к креслу у дальней стены. Когда она грациозно села, давление немного спало, и я сделала несколько жадных глотков воздуха, едва удерживаясь в вертикальном положении.
— К-кто вы? — снова спросила я.
Она оторвала взгляд от яда и сказала:
— Я вестница, посланная богиней времени.
Последние три слова эхом отозвались в моём сознании, напомнив мне о той ночи, когда Адельберт привёл домой бастарда, утверждая, что это было по наставлению богини времени. Похоже, Дрефангуа решила сыграть со мной злую шутку.
— Ой, — произнесла женщина, уставившись на флакон, — в этом, похоже, очень много Хаоса, не так ли? Поначалу было довольно неудобно видеть его после получения маны от богини, но в данном случае это весьма полезно. — Она поставила флакон и трук на соседний столик и обратила на меня свой тяжёлый взгляд.
— Вероника, я полагаю?
На моё слабое утвердительное движение она нахмурилась, глядя на меня, и её глаза закружились, когда её подавление едва не прижало меня к полу. Когда она ослабила хватку и я снова смогла говорить, я спросила:
— Зачем вы явились в мою тайную комнату, чтобы напасть на меня? Что я сделала, чтобы заслужить гнев Богов?!
Её глаза расширились от недоумения.
— Чего вы только не сделали? Одних ваших преступлений против Вигемильх достаточно, чтобы заслужить её божественное наказание. Однако я здесь не для того, чтобы обсуждать ваши прошлые преступления, сколь бы обширны они ни были. Я здесь, чтобы обсудить ваше будущее.
Пот катился по моей спине. Я пододвинулась к креслу и взобралась на него самым неблагородным образом, но в данных обстоятельствах это было всё, на что я была способна.
— Видите ли, — продолжила женщина, — вы продолжаете пытаться убить Фердинанда, а он очень дорог мне.
— Этого бастарда?! — выплюнула я. — Ты даруешь свою благосклонность ему, а меня лишаешь… — Давление усилилось вдесятеро, едва не лишив меня сознания.
Взор женщины пылал, когда она говорила:
— После всего, что вы с ним сделали, вы осмеливаетесь жаловаться на собственные обстоятельства? Вот вы, восседающая наверху, отправляете неверную богиню воды травить колодцы бесчисленных семей, убивать их детей и лишать их маны, и при этом считаете себя невинной жертвой? Знаете ли вы, кто был невинен, Вероника? Шестилетний Фердинанд. Он не просил, чтобы его рожали, и вы всё равно обвиняли его в поступках отца. Он не представляет угрозы для Сильвестра, а вы используете своего сына как оправдание, чтобы продолжать издеваться над Фердинандом.
Когда края моего зрения уже начали темнеть, она снова ослабила своё подавление. Сами Боги отвернулись от меня и выбрали бастарда вместо моего сына. Мне не следовало удивляться. Вигемильх отказалась благословить моего младшего брата и позволила бросить его в храме. Энтриндуге покинула мою мать и позволила ей подняться по высокой лестнице после родов. Даже Либенсхильф играла с нитью моего мужа и позволила ей коснуться другой.
Хотя осознание того, что Богам нет дела до моих страданий, причиняло мне огромную боль, я загнала это чувство как можно глубже. Это не имело значения. Я и сама справлялась до сих пор. Мне не нужна поддержка Богов. Я сама обеспечу безопасность и счастье своей семьи.
Я начала тянуться к чему-нибудь, что угодно, что могло бы помочь в этой ситуации, но едва подняла руку, как оказалась скована нерушимыми светящимися путами.
— В-вы не можете убить меня! — отчаянно вскрикнула я. — Я мать герцога, и он пропадёт без меня!
Женщина шагнула вперёд и наклонилась, встретившись со мной взглядом, при этом каким-то образом ослабив божественное присутствие настолько, что я всё ещё могла дышать.
— О, я не собираюсь вас убивать. Однако есть так много вещей, которые не смертельны, но вы и сами это прекрасно знаете, не так ли, Вероника?
Я задрожала.
Она подошла к моему столу и взяла письмо, которое я написала в дополнение к труку и яду, её глаза пробежали по тексту, прежде чем она с отвращением нахмурилась.
— Ты вызываешь у меня отвращение, — сказала она. — Он был всего лишь ребёнком, а ты пыталась его убить, травила, оскорбляла и находила всевозможные способы издеваться над ним. Зачем?
— Зачем? — эхом отозвалась я. — Зачем?! Как и Верховная Пара, я должна была быть единственной богиней моего бога тьмы, а он предал меня. А потом привёл домой доказательство этого предательства — мальчика, который угрожал положению Сильвестра. Если бы я ничего не предпринимала, он сплотил бы вокруг себя вероломных Лейзегангов, занял бы место Ауба и убил бы меня и моего сына. Это был вопрос жизни и смерти!
Выражение лица женщины было бесстрастным, но давление её присутствия усилилось, пока я снова не перестала дышать.
— Похоже, ты заблуждаешься, Вероника. Фердинанд никогда не был угрозой для Сильвестра. Он отдал бы всё, включая собственную жизнь, ради своего брата.
Тогда пусть так и сделает и умрёт! — подумала я.
Давление удвоилось, и я бы свалилась с кресла, если бы не была к нему привязана. Через несколько мгновений оно ослабло, позволив мне глотнуть столько воздуха, сколько я могла.
— Логика этого мира во многом искажена, — продолжила она, словно только что едва не раздавила меня своей силой. — То, что случилось с предыдущим Аубом Эренфеста, ты называешь предательством… Как можно говорить, что приказы Зента должны выполняться, а затем винить кого-то за их исполнение?
Я фыркнула.
— Ты не можешь предполагать, что Зент приказал Адельберту сорвать цветок.
— Я не предполагаю. Я говорю, что это так и было.
У меня отвисла челюсть, и я уставилась на эту незнакомку широко раскрытыми глазами. Мой муж действовал по приказу Зента. Он не посещал чужой сад; его затащили на чужую клумбу и заставили сорвать цветок. Всё то время, что я потратила впустую, злясь на него, все те слова, которыми я ранила его так же сильно, как он ранил меня… Как же он страдал, слушая, как я осыпаю его упрёками за поступок, который он никогда не собирался совершать? Почему он не сказал мне? Почему он никогда не объяснил правду? Даже если Зент приказал ему молчать, он наверняка мог найти способ обойти это и дать мне узнать правду.
Я с трудом сдержала порыв разрыдаться.
Когда я снова встретилась взглядом с женщиной, она оперлась головой на руку и вздохнула.
— Полагаю, мне придётся сделать то же самое снова. Раз ты не сохранишь воспоминания об этой встрече, просто сказать тебе не трогать Фердинанда, пока он в храме, не сработает. Если заставить тебя заключить магию контракта, это приведёт лишь к твоей смерти, поскольку ты не вспомнишь условия и сразу же их нарушишь. — Внезапно на её лице расплылась зловещая улыбка.
— Это было бы верно для магии контракта — да, но что насчёт клятвы Богам? Несомненно, Богиня Света позаботится о том, чтобы ты сохранила эти воспоминания, а значит, Дрефангуа, возможно, не сотрёт ни одного из моих мгновений здесь.
Она начала смеяться, отчего по моей спине пробежал холодок, а я стиснула зубы от несправедливости всего происходящего. Если она заставит меня поклясться Богам, то мои руки будут навечно связаны. Не будет никаких лазеек, которыми я могла бы воспользоваться, а наказание за нарушение условий будет быстрым и суровым. Я не могла рисковать тем, что меня не пустят по высокой лестнице. Мне нужно было извиниться перед Адельбертом. Но я не могла и игнорировать бастарда, который даже сейчас замышлял мою гибель.
Когда женщина взяла себя в руки, она уставилась на меня, и её глаза закружились, переливаясь всеми цветами радуги, а мои кости, казалось, затрещали под тяжестью её подавления.
— Ты — причина, по которой Фердинанд так много страдал. Ты — причина, по которой он с трудом доверяет другим, проявляет чрезмерную осторожность с ядом и никогда не знал настоящей семейной любви. Прежде чем я увидела твоё лицо, я думала о тебе лишь как об абстракции, поэтому мне было легко не испытывать к тебе ничего, кроме пренебрежительного гнева. Но теперь, видя твоё лицо, так сильно напоминающее лицо Детлинды, я чувствую, как ненависть физически наполняет меня. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя так сильно, что с радостью убила бы тебя и пронесла твою голову на пике по всему герцогству, устроив кровавый карнавал.
Она закрыла глаза, и я, ахнув, поникла вперёд настолько, насколько позволяли путы, тяжело дыша. Пот струился по моему лицу и шее, а в животе поднималась тошнота. Как долго это будет продолжаться? Почему это вообще происходит? Что эта женщина надеялась получить, нападая на меня таким образом?
Когда она открыла глаза, мучительная боль вернулась.
— Я собираюсь запечатлеть этот приказ в твоей душе: оставь Фердинанда в покое. Не причиняй ему никакого вреда. Ты уже достаточно у него отняла.
В течение следующего колокола вестница продолжала подвергать меня подавлениям, снова и снова приказывая оставить бастарда в покое. Она даже не давала мне шанса ответить. Как только я переводила дыхание, чтобы заговорить, она снова высвобождала свою ману. Только когда я кашлянула кровью, она, казалось, удовлетворилась.
— Поклянись, что больше не причинишь вреда Фердинанду, — потребовала она.
Это было довольно легко. Я никогда не делала грязную работу сама.
— Я клянусь.
Поднявшись на ноги, она направилась ко мне, во второй раз приказывая:
— Поклянись, что больше не причинишь вреда Фердинанду!
— Я клянусь! — выдавила я сквозь боль от её подавляющего божественного присутствия.
Когда она остановилась передо мной, она создала свой штап, превратила его в корону Богини Света и возложила мне на руку.
— Клянись!
Я замерла. Если я дам такую клятву Богам, возможно, я умру, даже если он мельком увидит меня издалека, учитывая, что само моё присутствие, вероятно, причиняет бастарду боль. Тщательно подобранное обещание тоже не гарантировало бы лазейки. И всё же я подумала, что смогу обойтись одной особой клятвой.
— Я клянусь перед Богиней Света и её двенадцатью подчинёнными богинями, что не буду преследовать Фердинанда в храме.
Вкус его имени на языке вызвал у меня желание вырвать.
Корона начала светиться, поднимаясь к небесам. Когда её свет погас, вестница превратила её обратно в свой штап и развеяла его. Намертво заперев мои невидимые оковы, она подобрала образец трука и развязала мои путы, после чего швырнула его в меня, и я рухнула на пол.
— Уничтожь это, — приказала она.
Стиснув зубы, я уничтожила трук вашеном, не желая подвергать себя воздействию, сжигая его.
Женщина открыла рот, чтобы что-то сказать, но остановилась. «Ах, кажется, я выполнила свою задачу». Когда свет начал окутывать её тело, она послала в мою сторону последнее подавление, но оно быстро угасло, когда она исчезла. Она действительно была послана Богами, и, как она и предполагала, я сохранила воспоминания о её визите.
Хотела я того или нет, мне пришлось отказаться от плана убить бастарда, хотя я не приказала Безвевансу останавливаться. Он не давал клятвы, а его попытки всё равно провалились бы из-за неестественной бдительности бастарда. Единственными отчётами, которые я получала от своего младшего брата, были новости о неравномерном распределении чаш, жалобы на людей, которые его обидели, и просьбы о дополнительных средствах. Казалось, как только я перестала преследовать бастарда, мой брат решил ограничить свои притеснения мелкими оскорблениями и незначительными неудобствами. Его власти как главы храма было недостаточно, чтобы противостоять кандидату в герцоги без моей поддержки.
Однако несколько лет спустя у меня наконец появился шанс отомстить. Бастард проникся симпатией к какой-то простолюдинке, страдающей от пожирания, которая посмела подавить моего младшего брата. Наша фракция в храме сосредоточилась на ней, зная, каким ударом это станет для него, если он не сможет защитить одну маленькую девочку.
Когда мой брат попросил меня поставить печать Сильвестра на разрешительном документе для дворянина из Аренсбаха, который пришёл, чтобы забрать простолюдинку себе, я не колебалась.
Отдав брату поддельный документ, я откинулась на спинку кресла и улыбнулась. Это было идеально. Сильвестр никогда не узнает о разрешении, поскольку он был на конференции герцогов, а граф направлялся только в храм, куда ни один истинный дворянин не осмелился бы сунуть нос. Девчонка, бросившая вызов моему младшему брату, будет устранена, а бастард будет страдать из-за того, что не смог защитить своего маленького питомца.
Мне оставалось лишь дождаться хороших новостей.