После возвращения Фердинанда в Эренфест его вызвали в кабинет Ауба. Сильвестр и Карштедт ждали его с визе, а кабинет уже освободили от последователей.
— Ну что? — спросил Сильвестр.
— Исследования Хиршуры оказались крайне любопытными, — с легкой улыбкой произнес Фердинанд, забавляясь раздражением на лице брата. — Магические круги на магических инструментах библиотеки и на их одежде превосходят всё, что мы когда-либо изучали. Мы сразу смогли определить наличие сильных компонентов жизни и тьмы, что могло объяснить, почему Розмайн способна управлять ими, обладая обоими элементами. Однако обнаружилось несколько пробелов, которые...
— Я спрашиваю совсем о другом! — перебил его Сильвестр.
— О? Значит, вас интересует масштаб последствий для Эренфеста. — Он продолжил подробно излагать необходимость изготовления новой одежды для шмилов со всеми сопутствующими деталями, план Хиршуры, результаты её открытий, а также то, какой интерес это, несомненно, вызовет к Эренфесту во время турнира герцогств и конференции герцогов.
Почесывая затылок, Сильвестр пробормотал:
— Головная боль не прекращается... Нам нужно будет привлечь к вопросу одежды Флоренцию и Эльвиру. Хорошо, что еще по шмилам?
— В дни земли я буду посещать академию, чтобы помогать Хиршуре в её исследованиях.
— Прости. Что? — переспросил Сильвестр.
— Вы меня не расслышали?
Сильвестр вскинул руки и в отчаянии схватился за волосы, в то время как Карштедт просто обхватил голову руками.
— Неужели ты не можешь оставить её в покое хотя бы тогда, когда она в дворянской академии?!
Фердинанд нахмурился, притворяясь, что не понимает:
— Разумеется, я должен встречаться с ней в академии. Хиршура редко возвращается в Эренфест.
— Он имеет в виду Розмайн, — вздохнул Карштедт.
Фердинанд лишь пожал плечами:
— Прошу прощения, мы ведь не обсуждали её, поэтому я не сразу провел параллель.
Сильвестр вскочил на ноги и с силой ударил ладонями по столу:
— Ты серьезно хочешь, чтобы я поверил, будто ты не ищешь повода пробраться в академию, чтобы увидеть её?
— Как утомительно...
Не всё же у меня крутится вокруг Розмайн. Неужели они правда считают меня настолько отчаявшимся, что он не мог хотя бы дождаться обряда посвящения, чтобы увидеть её? Сколько недель она проводила у Линкбергов, пока он был заперт в храме и выполнял работу главного священника и главы храма без её помощи и без помощи Дамуэля?
— Мне нужно предъявить вам переписку, где я прямо сказал Хиршуре, что посмотрю её исследования во время турнира герцогств и не буду приезжать в дворянскую академию в учебный семестр?
— И как же ты в итоге туда попал?
Фердинанд постучал пальцем по виску, раздумывая, как это объяснить:
— В некоторых сведениях, собранных студентами, упоминалась связь профессора Фраулерм с графом Биндевальдом. В обмен на мою помощь в будущем исследовательском проекте она согласилась следить за ситуацией и вмешаться, если потребуется.
С тяжелым вздохом плюхнувшись обратно в кресло, Сильвестр произнес:
— Вот об этом тебе и нужно нам рассказывать, Фердинанд. Ты думаешь, ты единственный, кого заботит безопасность Розмайн? Черт возьми, если бы я знал об этом, я бы смог принять меры, и тебе не пришлось бы давать такие расплывчатые обещания.
Покачав головой, он со вздохом продолжил:
— Я не знаю, как объяснить это яснее, чем уже сказал, но позволь мне попытаться еще раз, чтобы ты наконец понял. Проблема не в том, что ты хочешь защитить её. Проблема в том, как ты это делаешь.
— Я не вижу никакой проблемы в принятых мною мерах.
— Вот именно! Я сдаюсь! Карштедт, попробуй ты.
Тот вздохнул и поднял голову:
— Попробуй представить, если бы Сильвестр был обручен с Розмайн и поступил так же, как ты.
Фердинанд бы его прикончил.
— А, я вижу этот взгляд! — воскликнул Сильвестр, указывая на него пальцем. — Ты понимаешь! Наконец-то ты понимаешь!
Они были теми, кто ничего не понимал. Он, а не они, едва не убил её, заперев в камере покаяния; видел, как она летит с смертельной высоты, пока он был заперт за капризным божественным барьером; чудом успел поймать её прежде, чем Бонифаций размазал её о дерево; чувствовал вину, зная, что она бы погибла, если бы не заставила его помочь ей создать юреве в тот момент; три года беспомощно наблюдал за её сном; стали свидетелем её страха магических камней; видел, как её разрывают изнутри эгоистичные боги, лишенные и капли разума; и держал её, когда она умирала, тая в его руках.
Они ничего не знали. Они не понимали, насколько хрупка её нить, сколько раз она почти рвалась и сколько из этих раз было по его вине. Из-за обещания, данного отцу, он даже не раз задумывался о том, чтобы убить её собственной рукой. Они могли беспокоиться о ней, но защитить её от опасностей, с которыми она сталкивалась, не могли. Более того, они еще и мешали ему сделать это самому. Бездумный запрет Сильвестра на «лёд» не позволял ему дать ей перчатку с мана-цепочкой, которая не даст Местионоре вселиться в неё, и он не мог предложить ей амулеты, чтобы помешать другим богам сделать то же самое. Анвакс и так следил за её ростом. Дрефангуа уже распустила из-за неё плетение. Местионора использовала её, чтобы спасти Эрвермина. Он не знал, какие еще боги уже положили на неё глаз, но совершенно не доверял им настолько, чтобы верить, будто они учатся на своих ошибках.
Все они были идиотами.
Фердинанд вздохнул и спрятал свои чувства за той же маской, которую использовал в разговорах с Вероникой:
— Я отправляюсь проводить исследования. Даже если бы у меня были корыстные цели, неужели вы думаете, что я или Хиршура отвлечемся на что-то другое?
— Что ж, в этом есть смысл, — сказал Сильвестр. — Нам, пожалуй, стоит больше беспокоиться о том, насколько сильно ты сорвешься, когда вернешься.
— Не трать время на подобную чепуху. Или у тебя недостаточно дел? Возможно, ты мог бы отблагодарить нас за годы услуг, взяв на себя часть...
— НЕТ! Нет! У меня полно дел! Мно-о-ожество дел! Так, э-э, как там Вильфрид?
В ту ночь Фердинанд получил письмо от Розмайн.
Моему жениху,
Было приятно увидеться сегодня. Я рада, что у тебя появляется больше возможностей заниматься тем, что ты любишь.
После твоего ухода мы пошли возвращать шмилов в библиотеку, и в коридоре нас встретили представители Дункельфегера. Они хотели забрать себе магические инструменты, но так как у них не нашлось никого, кто согласился бы ходить в библиотеку и наполнять их маной, принц предложил нам сыграть в диттер. Мы победили!
Профессор Рауфен сказал мне, что тебя называли Повелителем Зла и что на поле диттера ты был настоящим кошмаром. Он сказал, что моя тактика напомнила ему о тебе и что я достойна быть твоей невестой. Конечно, всё это ради библиотеки! Было бы слишком грустно, если бы профессору Соланж снова пришлось управлять всей библиотекой в одиночку только потому, что кто-то из более высокого дворянского рода отказался пойти и подзарядить Шварца и Вайса, верно?
Принц вызвал меня и профессора Соланж в свою виллу сегодня днем и спросил, как я стала хозяйкой шмилов. Правда, мне показалось, что он не очень понял, когда она сказала ему, что это произошло благодаря благословению Местионоры.
О, и он попросил меня шпионить за госпожой Эглантиной. Это ведь очень странно, правда? Почему бы ему просто не поговорить с ней, если он так сильно хочет её сопровождать? Это кажется куда более разумным, чем посылать ребенка, чтобы тот расспрашивал о нем, но так как ты — единственный, кто когда-либо ухаживал за мной, полагаю, у меня недостаточно опыта, чтобы судить об этом.
С нетерпением жду встречи с тобой в день земли!
*— Розмайн. *
Учитывая, что она не упомянула, как «встреча» в коридоре переросла в драку, как она, скорее всего, нажила себе врага в лице Лестилаута или как Траугот проявил к ней неуважение, это заставило его с еще большим подозрением отнестись к тому, что она утаила из беседы с принцем, особенно после того, как попыталась отвлечь его этими двумя последними строками. Впрочем, это звучало как то, что случилось в предыдущем плетении, так что он не слишком беспокоился.
Тем не менее, если принц не ожидал, что она доложит о результатах сразу после встречи с Эглантиной, он немедленно вызовет её снова. Невозможно было предугадать, какую новую головную боль она подготовила ему на этот раз.
***
Фердинанд лишился Юстокса на пару дней, пока Траугота вызывали для семейного обсуждения, а это значило, что когда он вернулся в общежитие Эренфеста в день земли, у него не было слуги. Однако перед уходом Юстокс сообщил ему, что Вильфрид публично уволил Траугота, наслав на него такой позор, с которым не справилось даже «милостивое» принятие его отставки Розмайн, так что настроение у Фердинанда стало гораздо лучше.
Розмайн и Вильфрид встретили его, и краем глаза он заметил, как один из слуг мальчика отправляет ордонанц — вероятно, чтобы сообщить Хиршуре о его прибытии. Значит, отложить отъезд не получится.
Проходя через общую комнату, он получил подтверждение, что, если не считать уже упомянутого королевского вызова, все обошлись без неприятностей за те три дня, что он их не видел.
— Вас не завалили просьбами сыграть в диттер? — спросил он Розмайн.
— Нет, — ответила она. — Я попросила Хиршуру отклонить их за нас.
— И как ты её убедила?
— Я пообещала ей, что она сможет изучить некоторые из твоих исследовательских работ, которые ты прислал мне.
— Хм. Хорошая работа.
То, как её лицо просияло посреди шумного общежития, раздражало его. Она явно заметила перемену в его настроении, так как нацепила благородную улыбку и, сделав несколько шагов назад, прикрыла щеки ладонями.
Попрощавшись, он вышел в зал и активировал свой амулет Фёрбергена, опасаясь случайно встретить кого-то из рыцарского ордена Центра. Он без происшествий добрался до лаборатории Хиршуры и, постучав, вошел внутрь.
— Ах, Фердинанд, ты опоздал, — сказала Хиршура; её волосы и одежда были в беспорядке, а стол перед ней был завален бумагами. Это зрелище вызвало у него теплое чувство ностальгии. — А теперь взгляни на эту часть. Я полагаю, именно это позволяло инструментам отражать сразу несколько атак.
Хотя он уже был знаком с этими кругами, изучение их вместе с Хиршурой вернуло ему некоторые из тех немногих светлых воспоминаний о детстве, и он, как и всегда, увлекся процессом, пока спустя всего пару минут после начала не раздался стук в дверь.
Слуги Розмайн вошли и замерли, увидев, в каком состоянии была лаборатория.
— Боже мой, — сказала Брюнхильда, — госпожа не может есть здесь.
— Всё в порядке, — ответила Розмайн. — Вы можете просто расчистить место для еды. Я не хочу мешать их исследованиям.
— Вы уже мешаете моим исследованиям, — заметила Хиршура.
— Я принесла обед.
Хиршура выпрямилась:
— Можете устроиться за тем столом в углу.
Вскоре Фердинанд, Розмайн и Хиршура уже сидели за столом, поедая вкусный обед из сэндвичей и консоме.
Пока профессор уплетала еду, она подняла один из сэндвичей и сказала:
— Это восхитительно. Еда, которую можно есть, продолжая исследования...
Розмайн улыбнулась:
— Я приготовила их для Фердинанда.
— Охо-хо, какая же вы заботливая невеста.
— Премного вас благодарю.
Фердинанд откашлялся и начал обсуждать один из своих магических инструментов, чтобы отвлечь наставницу. Розмайн всё это время лишь ехидно улыбалась.
***
Когда обед убрали, Розмайн ушла в библиотеку, а Фердинанд и Хиршура вернулись к изучению магических кругов. Потом они снова прервались на ужин, а затем продолжили до поздней ночи. Лишь незадолго до первого колокола Фердинанд понял, который час, и ушел, пообещав вернуться на следующий день земли. Он телепортировался домой, с облегчением думая, что, по крайней мере, все было не хуже, чем в предыдущем плетении.
***
Должно быть, Местионора услышала его мысли, потому что на следующей неделе всё пошло наперекосяк. Через два дня он получил письма от Розмайн и Хартмута, в которых говорилось, что Гретия хочет посвятить ей имя. Пока Хартмут пространно писал о своем удивлении тем, что Гретия первой решилась на этот шаг, и о том, как святость Розмайн повлияла на неё, Розмайн, напротив, спрашивала у Фердинанда его мнение как человека, у которого были последователи, посвятившие имя. Она объясняла, что Гретия была девочкой, рожденной в храме, которую дядя усыновил, чтобы использовать как политическую пешку, и что её братья жестоко с ней обращались. Сострадание подталкивало её согласиться, но из-за непонимания она колебалась.
Потирая висок, Фердинанд вспомнил отчёт, который Юстокс представил ему о девушке в первом плетении. Похоже, это было до пережитого ею сексуального насилия, так что если Розмайн примет её сейчас, она, вероятно, станет более универсальной слугой. Как шпионка она мало на что годилась бы, учитывая, как мало ей доверяли, — в этой роли рассчитывали на Лоуренца. Однако, если не считать этого, она всё ещё была ценна как ещё одна служанка. Она явно понимала, в каком ужасном положении оказалась, так что всё равно будет видеть в Розмайн спасительницу и служить ей верно. К тому же, если она принесёт клятву сейчас, а не под угрозой казни, это сохранит святость самого акта и, будем надеяться, не позволит в будущем злоупотребить им.
Он ответил ей, сказав, что они смогут обсудить это, когда она вернется на обряд посвящения, но приложил больше информации о том, что значит посвятить имя, и что значит обладать чьим то именем. Тем временем он написал Хартмуту, поручив ему помочь ей собрать всё необходимое для создания камня посвящения имени.
Через два дня он получил ещё одно письмо от Хартмута, в котором говорилось, что Родерик выступил вперёд по настоянию Филины и заявил, что хочет присягнуть на верность Розмайн. Хартмут передал это Розмайн, намекнув, что, возможно, она сможет переформулировать контракт о методе сжатия так, чтобы это устроило её опекунов и позволило Родерику его подписать. В конце он написал, что Мюриэлла, вероятно, скоро тоже придёт, но Матиас и Лоуренц, скорее всего, просто ждут, как обойдутся с остальными.
То, что Розмайн не написала о Родерике, подсказало ему: она раздумывает, как завести об этом разговор, и поднимет эту тему, когда вернется на обряд посвящения.
…По крайней мере, он так думал, пока на следующий день не получил от неё очередное письмо.
Фердинанд,
Вчера я пила чай с госпожой Эглантиной, а сегодня мы снова встретились, чтобы вместе отправиться на прогулку.
Мне нужно поговорить с тобой, пока принц не вызвал меня. Когда я могу вернуться домой?
— Розмайн.