Несмотря на множество людей в коридоре, стояла гробовая тишина. По сторонам через равные промежутки стояли королевские рыцари, а аубы со свитами направлялись в Дальний зал. Лишь их шаги отдавались от белокаменных стен. Многие, похоже, гадали о предстоящей встрече, но по беззвучно шевелившимся губам было ясно, что они использовали звуковые блокираторы.
Когда шествие прибыло к месту назначения, аубы отделились от своих последователей, оставив снаружи многочисленную толпу в плащах всех цветов радуги. Среди них были и два золотых шмила. Фердинанду не разрешили привести их на встречу, но ему стоило лишь произнести слово, и они тут же подошли бы к нему. Благодаря этому он был защищён лучше всех в зале.
Он вошёл в комнату и обнаружил там ещё троих: Лестилаута, чьи глаза расширились от шока, Ауба Древанхеля, который на мгновение поморщился, и Вердекрафа, который кивал самому себе, словно говоря: «Как и ожидалось», — хотя его характерную усмешку сменил мрачный хмурый взгляд. Фердинанд подошёл к главе стола, преклонил колено перед Зентом и ограничился дежурным приветствием.
— Ауб Александрия, — сказал Вердекраф, — похоже, вы получили послание об этой встрече, несмотря на ваше отсутствие сегодня утром.
— Действительно, Зент, — ответил он. — Как вы наверняка заметили, у нас всё ещё оставались служащие и рыцари, и они вернулись с очень подробными отчётами. Он бросил взгляд на Ауба Древанхеля, который в ответ напрягся. Было ещё слишком рано понять, враг он или нет. Да, все доказательства указывали на то, что он заранее знал о выдвинутых против Розмайн обвинениях, но хранил молчание по этому вопросу. Скорее всего, он предпочитал выжидать и наблюдать, чтобы поддержать того, кто, по всей видимости, одержит победу.
Как недостойно второго, — подумал Фердинанд.
Вердекраф обдумывал, что сказать дальше.
— Как госпожа Розмайн? Похоже, она не пришла с вами.
Впрочем, в коридорах её ждали королевские рыцари, готовые, пусть и неохотно, задержать её, так что она ни при каких обстоятельствах не могла прийти вместе с ним. Значит, Вердекраф давал понять, что знает: её не схватили, — и спрашивал о её безопасности. Он намеренно не стал спрашивать, где она находится, чтобы не иметь возможности отправить за ней рыцарей, каким бы ни оказался исход встречи. Пока Фердинанд скрывал эту информацию, у Зента оставалось оправдание ничего не предпринимать.
— Она недовольна тем, что обстоятельства не позволили нам получить благословения короля и Богини-Королевы, но Местионора — последовательница Шуцерии, а Эйвилиб будет сражаться, не давая другим тронуть Гедульрих, пока его силы не иссякнут.
Пусть Ауб Древанхель сам решает, что из этого вынести. Смысл первого заявления Фердинанда был очевиден: Розмайн расстроилась из-за того, что они не смогли принять участие в церемонии звездного сплетения. Второе же было слишком расплывчатым, чтобы служить основанием для действий, но при этом оставалось действенным предупреждением. Фердинанд подчеркнул её роль как воплощения Местионоры, как бы шутливо это ни звучало в этом плетении, тем самым косвенно называя идиотом всякого, кто стал бы утверждать обратное. Упоминание защиты Шуцерии было менее однозначным. Оно могло означать, что Розмайн воспользуется божественным щитом, чтобы отразить враждебность, что она более чем достаточно защищена своими рыцарями и защитными амулетами или что само герцогство оберегает её. Однако и последнее — именно это и имел в виду Фердинанд — было недостаточно ясным, чтобы служить основанием для действий. Ведь герцогство всё-таки могло защищать кого-то множеством способов: предоставлять ресурсы, мобилизовать рыцарский орден или укрыть в тайной комнате. Тому, кто решит выступить против неё, придётся пойти на риск, связанный с одним или всеми этими возможными последствиями.
Последнее было недвусмысленной угрозой: Фердинанд будет сражаться до последнего вздоха, защищая Розмайн.
По тому, как дрогнула бровь Ауба Древанхеля, стало ясно: он прекрасно понял послание.
В отличие от него, Вердекраф заметно оживился.
— Понятно. Понятно. Похоже, никто не забыл, что Ордошнелли тоже последовательница Шуцерии.
На первый взгляд он давал понять, что впечатлён их сбором информации, но и правда выражал облегчение: его попытка вовремя связаться с Фердинандом сработала.
Фердинанд опустил голову, показывая, что понял, и занял своё место после того, как его отпустили.
Следующей вошла Эглантина и, увидев его, замерла. С блуждающим взглядом и побледневшим лицом она направилась к Зенту, чтобы поприветствовать его. Как бы она ни старалась, ей не удавалось скрыть охвативший её страх. В отчётах говорилось, что после объявления Вердекрафом встречи только для аубов она была в ужасе, но Фердинанд решил, что её реакцию преувеличили из-за неожиданности. Он не ожидал, что она всё ещё будет настолько напугана, что не сможет полностью контролировать своё выражение лица. Ведь это была та самая женщина, которая во время нападения танисбефалена стояла перед королевской семьёй с поднятым щитом и сражалась вместе с защитниками дворянской академии во время ланценавского вторжения.
Похоже, Эглантина всё же так и не смогла преодолеть травму.
Впрочем, в обоих случаях она была не одна и могла действовать. Кроме того, врагом была одна легко распознаваемая сущность. Здесь же рядом с ней не было даже слуги, который мог бы молча её поддержать, а явное незнание ситуации делало её беспомощной, и она понятия не имела, кто были её врагами.
Оставалось надеяться, что она будет молчать. Даже если она поддерживала Розмайн, её эмоциональное состояние могло превратить её скорее в помеху, чем в помощь.
Следующим вошёл Сильвестр, который тоже остановился, увидев Фердинанда. Удивление в его глазах быстро сменилось целым потоком вопросов, которые он не мог задать, прежде чем отвернулся, чтобы поприветствовать Зента. Едва заняв своё место, он тут же одними губами спросил:
— Что случилось?
Он был идиотом, если думал, что Фердинанд и правда ответит, особенно учитывая, что Сильвестр не умел читать по губам. Вместо ответа он бросил на него неодобрительный взгляд, и, похоже, этого оказалось достаточно, чтобы всё объяснить его старшему брату. Сильвестр побледнел, откинулся в кресле и спрятался за маской Ауба — как и должен был с самого начала.
Впрочем, недостаток приличия оказался не только недостатком. Продемонстрировав, что ничего не знает, Сильвестр показал, что, вопреки здравому смыслу, не является союзником Александрии — или, по меньшей мере, является неосведомлённым союзником. В результате Ауб Древанхель заметно расслабился. Но только Ауб Древанхель. Значит, скорее всего, он был единственным врагом в зале.
Впрочем, это продлилось недолго: вскоре к ним присоединился Ауб Хаухлетце. Как и остальные, он выразил удивление, увидев Фердинанда. Однако стоило ему занять своё место, как удивление сменилось самодовольным торжеством. Похоже, он считал, что у него достаточно доказательств, чтобы сокрушить Александрию, раз так поспешно раскрыл свои карты.
Ауб Глессенмейер не спешил открыто демонстрировать своё предательство, но его взгляд, полный обиды и уверенности, был достаточно красноречив, чтобы Фердинанд понял, чью сторону занял Глессенмейер.
Наконец в комнату вошёл последний заговорщик — Ауб Классенбург. Скорее всего, его вынудили подписать некий контракт верности, чтобы он не выходил за рамки и не мог отомстить Эренфесту, Александрии или Зенту. Однако это давало ему идеальное оправдание для ответного удара по всем троим. Любой согласился бы, что изгнание Каосаифы было актом преданности, а значит, он мог бы навредить Фердинанду, причинив боль Розмайн. Навредив Фердинанду, он в свою очередь наказал бы Сильвестра, который славился своей мягкостью по отношению к семье. И наконец, навредив Мудрости Зента, он подорвал бы репутацию и опору власти самого Зента.
Такой изворотливый человек стал бы опасным противником. Однако Фердинанд не вступал в бои, которые не мог выиграть, и даже без достаточного времени на подготовку и без козырей в запасе у него всё ещё оставалось преимущество — решимость поставить на карту всё ради защиты Розмайн.
Когда все аубы заняли свои места, Вердекраф активировал устройство для блокировки звука в пределах области.
— Приступим к этой чрезвычайной встрече. Поскольку вопрос, который нам предстоит обсудить, настолько серьёзен, что мне пришлось созвать вас всех в столь короткий срок, вы понимаете, почему нам придётся обойтись без танца граматура. Некоторые из вас связались со мной и выдвинули обвинение, которое было бы немедленно отклонено, если бы оно не сопровождалось убедительными доказательствами.
Фердинанду хотелось вздохнуть. Значит, Вердекраф и правда сделал всё, что мог.
— Вы заявили, что госпожа Розмайн из Александрии — не воплощение Местионоры, а Каосаифы.
Все, кроме Фердинанда, Люциуса и четырёх его врагов, ахнули.
В наступившей оглушительной тишине Эглантина прошептала:
— Как такое возможно?..
Вердекраф махнул рукой.
— Обвинители, бремя доказательства лежит на вас. Изложите свою позицию.
Ауб Хаухлетце встал, и его самодовольную ухмылку сменило притворное выражение обречённости.
— Мы узнали об этом лишь после турнира герцогств, — начал он. — Как вы помните, госпожа Розмайн провела презентацию восьмой стихии, бесцветной для невооружённого глаза. Однако она показала, что её можно увидеть через особую линзу. В начале весны одной кандидатке в герцоги Древанхеля позволили провести ритуал божественной защиты. Ауб Древанхель, дальше расскажете вы.
Ауб Древанхель был явно недоволен тем, что его втянули в это объяснение, но всё же встал и заговорил.
— Нам удалось воссоздать линзу, которая позволяет увидеть восьмую стихию, — начал он. В его голосе не было ни малейшей эмоции, словно он шёл навстречу собственной смерти и уже смирился с ней.
По крайней мере, он понимал, в каком положении оказался.
— Наш куратор общежития руководил ритуалом, — продолжил он, — а сам наблюдал за ним через одну из таких линз, чтобы собрать больше данных о новой стихии. Никто не знал, связана ли она с каким-то богом или богиней либо со всеми сразу, поэтому это казалось лучшей возможностью узнать правду. Мы стали свидетелями того, как цвет восьмой стихии поднялся от единственного символа — символа Каосаифы. После многочисленных проверок в Древанхеле мы пришли к выводу, что восьмая стихия в самом деле принадлежит Каосаифе.
Он снова сел, не желая объяснять это подробнее.
Хаухлетце продолжил:
— Наш куратор общежития тоже исследовал новую стихию — как, полагаю, с тех пор занимается этим большинство служащих, увлечённых исследованиями, после турнира герцогств. В этом он тесно сотрудничал с профессором Гундорфом, благодаря чему узнал о том, что символ Каосаифы загорается. Он провёл собственные проверки, сравнил результаты своих исследований с результатами куратора Древанхеля и пришёл к тому же выводу.
Затем он описал обстоятельства Розмайн и Ханнелоры после сошествия богини времени, ссылаясь на отчёты студентов, присутствовавших тогда.
— Они сказали, что госпожа Ханнелора сияла цветом Ветра. Мы даже наблюдали это свечение на турнире герцогств, пусть к тому моменту оно и было едва заметным, не так ли? Божественность госпожи Розмайн была гораздо сильнее, однако её аура не имела цвета. Какой ещё вывод мы можем сделать, кроме того, что в мире Богов она стала воплощением Каосаифы? Иначе откуда бы ей знать о стихии самой богини, о которой больше никто не знает?
— Потому что я сказал ей об этом, — перебил Люциус, привлекая всеобщее внимание. — Уверен, вы помните, что она сказала, будто впервые узнала об этом от меня, не так ли, Ауб Древанхель?
Ауб поджал губы, но в конце концов неохотно кивнул.
Ауб Хаухлетце сверлил Люциуса взглядом; его глаза пылали яростью.
— И откуда вы об этом узнали?
— Я прочитал об этом в старом документе, — беззаботно ответил он.
— Вот как? Тогда я хотел бы увидеть этот документ.
Люциус приподнял бровь, глядя на него.
— Тогда, полагаю, вам придётся сразиться со мной за моё основание, но… — Он оглядел Ауба с ног до головы. — Не думаю, что для вас это хорошо закончится.
— Ч-ч-что вы говорите?!
— Документ хранится в архиве, куда может войти только Ауб. Как собрат-Ауб, вы понимаете, что такие документы нельзя вынести из этой комнаты, так что единственный способ когда-либо увидеть его — стать Аубом Аренсбах.
— Тогда зачем вы рассказали об этом госпоже Розмайн?! — потребовал Хаухлетце. — Нет никакого смысла раскрывать столь конфиденциальную информацию кому-то из другого герцогства!
Люциус фыркнул, пожал плечами и сказал:
— Мне нужно было предоставить что-нибудь невероятно ценное, чтобы получить желаемое. Если вы когда-нибудь пытались заключить с ней торговое соглашение, то наверняка понимаете.
В комнате воцарилась тишина, и несколько аубов опустили взгляд на стол.
Фердинанд молился, чтобы на этом всё закончилось, но Глессенмейер подал голос, разбив его надежды вдребезги.
— Как бы то ни было, — протянул Ауб, глядя на Люциуса свысока, — это не объясняет, почему её аура была лишена какого-либо цвета. Возможно, именно то, что вы рассказали госпоже Розмайн об этой утраченной восьмой стихии, привлекло внимание Каосаифы, Ауб Аренсбах?
Люциус нахмурился, но ему нечего было возразить.
Улыбка Глессенмейера была ядовитой.
— Неважно, как она об этом узнала. Важно то, откуда взялась её божественная мана. Если бы у нас не было госпожи Ханнелоры, с которой можно было бы её сравнить, этот фарс мог бы остаться незамеченным, но в своей самонадеянности госпожа Розмайн предоставила нам сведения, необходимые для раскрытия правды. Полагаю, после встречи с Богиней Хаоса она стала презирать смертных и решила, что мы никогда не установим эту связь.
— Вы думаете, Розмайн глупа? — спросил Фердинанд.
Глессенмейер моргнул, глядя на него.
— Простите?
— Я спросил, — повторил Фердинанд, медленно произнося слова, — вы думаете, Розмайн глупа? Та самая женщина, которая каждый год занимала первое место на двух курсах в дворянской академии? Вы. Думаете. Что. Она. Глупа?
— Ну нет, но…
— Тогда почему вы думаете, что она стала бы рассказывать о восьмой стихии, если бы знала, что восьмая стихия связана с Каосаифой раньше вас?
— Ей не обязательно было это знать, — возразил он. — Она могла неосознанно…
— Полагаю, вы думаете, что можно позволить богу вселиться в своё тело и не знать, кто именно это был? — потребовал Фердинанд. — Как глупо. Разве опыт госпожи Ханнелоры не показал, что она точно знала, кто занял её тело? Невозможно, чтобы Розмайн не знала, откуда взялась эта божественная мана. Если Каосаифа вселилась в её тело, а бесцветность маны это доказывала, зачем ей было рисковать и представлять восьмую стихию, если только она не была глупа?
Она глупа, как и я, — укорил себя Фердинанд. Я был глуп, решив, что для её защиты достаточно того, что никто не узнает, кому принадлежит восьмая стихия, и того, что Розмайн технически не стала аватаром Каосаифы.
— Молодости свойственно совершать глупости, — ответил Классенбург, — но мы собрались здесь не для обсуждения умственных способностей госпожи Розмайн.
— Точно, — сказал Глессенмейер, вновь задавая ритм, который Фердинанд так тщательно сбил. — Трудно отрицать, что Каосаифа коснулась её. Разве она не несла хаос Юргеншмидту ещё до своего крещения? На неё напали дворяне из другого герцогства, когда она ещё находилась в храме, до того как отец забрал её. Вскоре после этого на неё снова напали, и она провела больше года в юреве — случай, беспрецедентный за всю нашу долгую историю.
— Вы собираетесь апеллировать к эмоциям, когда Зент потребовал доказательств? — парировал Фердинанд. — Хорошо, я отвечу. Нападение, которому она подверглась, исходило из Аренсбаха, который, как теперь известно, действовал по приказу покойной госпожи Георгины, одержимой безумным желанием отнять Эренфест у своего брата. Если кто и воплощает Каосаифу, то разве не женщина, которая, убивая всех на своём пути, пробилась на место первой жены, пригласила иностранцев вторгнуться в страну, соблазнила капитана рыцарей Центра и переманила его на свою сторону, одурманила бесчисленных жертв, спланировала убийство принца, сговорилась передать иностранцам штаппы и позволила им сеять хаос по всему Аренсбаху — и всё это ради того, чтобы украсть основание, которым владел её брат? И вы смеете обвинять Розмайн, которая принесла Юргеншмидту лишь положительные перемены, в том, что она — аватар Каосаифы?
— Что ж, эти события могли быть вызваны внешней силой, — признал Глессенмейер, — но разве мне нужно напоминать вам, что именно она является источником этого книгопечатания, распространяющегося по всей стране? Низшие дворяне, которые раньше полагались на переписку, вскоре останутся без работы или будут вынуждены вести дела с простолюдинами. Информация сможет распространяться быстрее, чем когда-либо, но из-за этого её станет ещё труднее проверять. Что, если эта информация окажется вредной? Одним Богам известно, как далеко распространится подобная злонамеренная атака, прежде чем нам удастся вернуть её под контроль, и какой ущерб она успеет нанести.
Это была вероятность, о которой Розмайн уже упоминала, когда Фердинанд расспрашивал её о последствиях появления печатных материалов в её мире снов. Хотя это было обоснованное опасение, оно ничего не доказывало.
— Так теперь вы сомневаетесь в уме и предвидении Зента Вердекрафа, господина Трауквала, Ауба Древанхеля, Ауба Эренфеста, Ауба Аренсбаха, Ауба Классенбурга, Ауба Коринцдаума и меня? Вы хотите сказать, что мы не способны были учесть такую вероятность и принять контрмеры, прежде чем позволили этому производству распространиться в наших герцогствах?
Ауб Классенбург подался вперёд, явно недовольный.
— Верно, печатный станок не является проблемой. Однако именно она ответственна за свержение королевской семьи и распространение предполагаемой «правды» об их происхождении посредством того самого книгопечатания. Неужели мы должны поверить, что Местионора одарила Грутрисхайтом только её одну и позволила ей передать знания о том, как его получить, тому, кто уже владел основанием? Разве не логичнее было бы выбрать для его получения Ауба Коринцдаума — члена королевской семьи и человека, обладающего всеми семью стихиями?
Эглантина смущённо отвела взгляд.
— Если бы Ауба Коринцдаума выбрали для того, чтобы обнаружить правильный способ получить Грутрисхайт, это спасло бы Юргеншмидт, вызвав при этом наименьший хаос. Неужели Богам неизвестно, что если бы вместо него Грутрисхайт получила такая безудержная и непредсказуемая госпожа Розмайн из герцогства низшего ранга, это перевернуло бы Юргеншмидт с ног на голову? Сомневаюсь, что Богиня, покровительствующая мудрости, сделала бы настолько глупый выбор. Разве не очевидно, что всё это с самого начала было делом Каосаифы? Разве исчезновение Грутрисхайта королевской семьи и последовавшая гражданская война не произошли примерно во время рождения госпожи Розмайн? Возможно, именно тогда богиня решила осуществить свой план. Конечно, я не сомневаюсь в подлинности Мудрости, которой владеет Зент. Ведь ему удалось изменить границы. Однако мне интересно, какое влияние Каосаифа могла оказать на его копию, учитывая источник этой копии.
Фердинанд фыркнул.
— Ауб Коринцдаум, я не стану говорить от вашего имени. Не могли бы вы ответить на обвинение Ауба Классенбурга?
Эглантина ещё сильнее побледнела; её взгляд метался между двумя аубами, но она выпрямилась и заговорила ровным голосом.
— Госпожа Розмайн действительно пыталась привести меня к моей Мудрости перед Зентом.
Комнату наполнили несколько судорожных вдохов.
— Это было на первом курсе в дворянской академии. Я сказала ей, что переживаю за будущее, что стану искрой новой гражданской войны. Она отвела меня в святилище Шуцерии помолиться, под предлогом того, что я должна попросить наставления и успокоить свою тревогу. Тогда я узнала о пути и всерьёз начала искать остальные святилища. Она показала мне путь к миру. Если бы у меня был Грутриссхайт, не имело бы значения, за какого принца я выйду замуж — или выйду ли я вообще. Я знала, что все поддержат меня в любом случае, особенно после того, как я раскрою, кто мой биологический отец.
— Тогда почему?.. — с недоумением спросил Классенбург.
Она покачала головой; её глаза затуманились от самоуничижения.
— Я нашла второе святилище, но никак не могла найти третье. Возможно, если бы мне это удалось, я бы поняла, что они образуют идеальный круг. Я собиралась продолжить поиски весной, когда снег полностью растает, поскольку думала, что тогда белые здания будет легче заметить. Однако, стоило мне покинуть виллу второй королевы и направиться в дворянскую академию, как я постоянно подвергалась издевательствам со стороны последователей принца Сигизвальда. Я не могла безопасно добраться даже до выхода на улицу, не говоря уже о том, чтобы летать в поисках святилищ. В то время я не знала, что среди моих последователей была сторонница его фракции и что она сообщала им о каждом моём намерении выйти. Временами я опасалась за свою жизнь, и единственным утешением для меня было осознание того, что последователи принца Сигизвальда не отправят меня на высокую лестницу, ведь моя рука всё ещё была самым быстрым путём к трону. Я собиралась выждать время, собрать достаточно доказательств, чтобы добиться их увольнения, или узнать, где находятся остальные святилища, чтобы зимой, когда в академии будут студенты, отправиться на их поиски и не позволить ему так открыто мне мешать, но действовала слишком медленно. Я поставила собственное благополучие выше блага страны, и поэтому Богам пришлось выбрать новую кандидатуру.
Классенбург уставился на неё с отвисшей челюстью. Должно быть, ему было больно осознавать, что он был так близок к тому, чтобы на троне оказалась кандидатка в герцоги от Классенбурга, но решимость первого принца добиться своего любой ценой лишила его этой возможности.
Хотя я не могу не задуматься, действительно ли это было делом Сигизвальда. Все упоминают его последователей, но никогда не его самого. Учитывая, что один из его собственных рыцарей-телохранителей убил его, возможно, они действовали без его ведома. Это делало его ещё большим неудачником, чем поначалу предполагал Фердинанд, но это уже не имело значения. У него не было времени размышлять об обстоятельствах смерти.
— Путь к Мудрости был утрачен на сотни лет, — сказал Фердинанд, воспользовавшись эмоциональным потрясением, вызванным словами Эглантины. — И всё же Розмайн привела самую очевидную кандидатка прямо к этому пути. Скажите, этот поступок больше свойствен Каосаифе или Местионоре?
Сильвестр вмешался:
— Кроме того, именно Каосаифа ответственна за осквернение Эйвилиба, из-за чего тот попытался убить Местионору, разве нет? — добавил он, скрестив руки на груди и грозно глядя на всех. — Неужели вы думаете, что Местионора позволила бы этой богине коснуться её божественного инструмента?
Ауб Хаухлетце фыркнул.
— Если её отец, один из богов-столпов, не смог блокировать влияние Каосаифы, что заставляет вас думать, будто его дочь, последовательница, сможет?
Глессенмейер вмешался, прежде чем кто-либо успел продолжить теологический спор.
— Как бы то ни было, суть вот в чём: мы знаем, что восьмая стихия по своей природе оскверняет. Неконтролируемая, она представляет собой яд, а в сочетании с Жизнью мгновенно становится смертельной. — Его взгляд остановился на Фердинанде. — И мы собираемся сделать аватара Каосаифы Аубом герцогства, занимающего третье место, чьим консортом, как известно, является воплощение Эйвилиба. Разве вы не видите нависшей над нами опасности? Если позволить ей использовать осквернённую ману для обогащения земель, она лишь распространит свой яд ещё дальше.
Эти слова омрачили атмосферу в комнате, и несколько аубов низшего ранга, похоже, начали склоняться к этой точке зрения.
— Неужели риск того стоит? — пробормотал один.
— Точно, если это ложь, ничего страшного, но если это правда, тогда… — сказал другой.
— Что произойдёт с Юргеншмидтом? — спросил третий.
Фердинанд прочистил горло, привлекая всеобщее внимание.
— До сих пор вы не предоставили никаких доказательств. Вы неоднократно апеллировали к эмоциям и забивали всем уши бессмысленными слухами. Большинство упомянутых вами событий произошло до того, как она стала воплощением Местионоры.
И поскольку многие из этих событий происходили в обоих плетениях, Фердинанд не лгал.
— Вы утверждаете, что не видели цвета в божественной ауре Розмайн, но каким образом это позволяет вам с такой уверенностью заявлять, что она стала аватаром Каосаифы? Разве вам не пришлось бы взглянуть на её ауру через особую линзу, чтобы подтвердить, какого она цвета на самом деле?
— И как это было бы возможно? — потребовал Хаухлетце.
Улыбнувшись Аубу, Фердинанд ответил:
— Я понимаю, что Юргеншмидт ещё не знал о существовании линзы. Полагаю, единственный способ узнать это — вернуться в прошлое. Я лишь упоминаю такую возможность потому, что Розмайн доказала: это возможно. Если вы помните, сама Дрефангуа призвала Розмайн в мир Богов, а не Каосаифа. Затем Розмайн отправилась в прошлое, а время — область Дрефангуа, не Каосаифы. Разве тот факт, что Дрефангуа использовала её для выполнения такой невозможной задачи, как путешествие во времени ради исправления слабых мест в плетении, не доказывает, что Розмайн пользовалась одобрением богини? Зачем богине было бы оказывать такую милость аватару Каосаифы? Вы думаете, что умнее и проницательнее Богов? Вы считаете, что лучше них понимаете, какой риск представляет Каосаифа, хотя именно они непосредственно имели с ней дело? Вы обвинили Розмайн в самонадеянности, но разве не вы говорите слишком высокомерно?
Обвинители сверлили его взглядом, не в силах ответить на эти вопросы. Как бы они ни ответили, это не выставило бы их в выгодном свете.
Фердинанд обратился к остальным за столом.
— По словам самой госпожи Ханнелоры, Розмайн отправилась в мир Богов, где сам Штеррат связал её нить с моей. Разве последователь Бога Тьмы стал бы иметь дело с аватаром Каосаифы?
Когда обвинители промолчали, он нанёс последний удар.
— Итак, вы принесли Зенту столь ужасное обвинение, и это всё «доказательство», которое у вас было? Я ожидал от вас большего. Может, покончим с этим фарсом под названием «расследование»?
Вердекраф лишь на мгновение выглядел облегчённым, прежде чем вновь взял под контроль своё выражение лица. Однако прежде чем он успел что-либо сказать, Ауб Древанхель подал голос.
— Прошу прощения, но я должен возразить. Отсутствие цвета в божественной ауре госпожи Розмайн — неопровержимое доказательство того, что она стала аватаром Каосаифы.
Нет! Всё почти закончилось! Во имя Богов, зачем вы заговорили сейчас?!
Он избегал взгляда Фердинанда, объясняя:
— Даже когда ребёнок теряет контроль над своей маной или кто-то применяет «Сокрушение» к другому, мана, исходящая от них, всегда имеет цвет. Мана всегда имеет цвет. Божественная аура госпожи Ханнелоры тоже имела цвет. Только госпожа Розмайн когда-либо демонстрировала бесцветную ману. Хотя я согласен, что до того, как Дрефангуа отправила её в прошлое, Розмайн вряд ли имела какое-либо отношение к Каосаифе, мы не знаем, что произошло потом. К моменту, когда госпожа Розмайн завершила своё задание, госпожа Ханнелора уже вернулась к нам. Вполне возможно, что Каосаифа вселилась в госпожу Розмайн прямо перед её возвращением.
— Почему? — потребовал Фердинанд, и в этом вопросе звучало сразу несколько смыслов. — Зачем Каосаифе понадобилось завладевать телом Розмайн именно в тот момент? И почему после этого ничего не делать?
Ауб Древанхель покачал головой.
— Зачем Каосаифе вообще что-либо делать? Похоже, её интересует лишь то, чтобы сеять хаос, и достаточно оглянуться вокруг, чтобы понять: она уже достигла этой цели. Возможно, она хотела распространить свою скверну по всему Юргеншмидту. Госпожа Розмайн участвует в нескольких религиозных церемониях и отдаёт свою ману герцогству, верно? Неужели немыслимо, что Каосаифа захотела бы этим воспользоваться? Мы уже знаем, как я и говорил ранее, что восьмая стихия по своей природе оскверняет всё, чего касается. Разве это влияние не распространилось бы ещё дальше через главу храма, которому вскоре предстоит стать Аубом? И, возможно, именно присутствие госпожи Розмайн в мире Богов сделало это возможным.
— Вот именно! — воскликнул Хаухлетце. — Отсутствие цвета — это всё доказательство, которое нам нужно. Эта девочка — орудие хаоса! Мы не можем позволить её скверне распространяться дальше.
— Погодите-ка, — сказал Сильвестр, подняв руку. — Даже если в неё вселилась Каосаифа, у неё, очевидно, уже давно не осталось божественной маны. Опасность «распространения скверны» давно миновала.
Классенбург приподнял бровь, глядя на него.
— Ауб Эренфест, разве вы не должны сохранять нейтралитет?
— При чём тут это? — огрызнулся он. — Я всего лишь указываю на очевидное.
— Вы защищаете своего младшего брата, и всем известно, что вы мягки по отношению к своей семье. Как мы можем принимать ваши слова за чистую монету?
Этот нелепый аргумент оказался достаточным, чтобы несколько аубов низшего ранга перестали принимать слова Сильвестра во внимание.
— Что ж, Аренсбах не обязан сохранять нейтралитет, — вставил Люциус, — и я с этим согласен. Если и была какая-то опасность, теперь она уже миновала. Кроме того, если бы она была полна яда, разве Александрия оказалась бы в столь тяжёлом положении, а не процветала бы?
— Пусть это и не признано официально, но нетрудно заметить, что вы родственники, — сказал Глессенмейер. — Разве вы не делаете то же самое — защищаете свою семью?
— И разве не вы изначально создали эту проблему? — добавил Хаухлетце. — Вместо того чтобы защищать Александрию, вам следовало бы защищать себя.
Это заставило его замолчать.
— Какая глупость, — выплюнул Лестилаут, заставив всех замолчать. — Я видел, как она проводила религиозные церемонии и вместе с братьями и сёстрами даровала благословения. Однако очевидно, кого из троих Боги предпочитают. Как девочка, которую так любят Боги, могла быть носительницей Каосаифы?
— Разве сама Каосаифа не Богиня? — резко возразил Классенбург. — А близость к Богам означает и близость к Каосаифе.
— Вы собираетесь теперь читать нам лекцию по богословию? — спросил Фердинанд. — Вы, некогда смотревший свысока на храм и религиозные церемонии, пока Розмайн не изменила вашего мнения?
Классенбург пожал плечами, ничуть не обеспокоенный.
— Возможно, я провёл в храме не столько времени, сколько некоторые из вас, — его взгляд метнулся к Люциусу, — но это не значит, что я совсем ничего не знаю о Богах. В любом случае, разве вам следует выступать в поддержку кого-либо, Ауб Дункельфегер? Разве вам тоже не следует сохранять нейтралитет? К тому же Зент — ваш отец. Я понимаю, что вы не хотите позволить кому-либо ставить под сомнение чистоту его Мудрости или право на правление, но это не место для подобных предпочтений.
— Разве теперь заметить очевидное — значит проявить предпочтение? — огрызнулся Лестилаут. — Или вы считаете, что право иметь своё мнение есть только у герцогств, связанных с прежней королевской семьёй?
Ауб Классенбург приподнял бровь.
— Так Дункельфегер поддерживает Александрию? Вы бросите вызов королевскому указу, чтобы сохранить нейтралитет, и начнёте новую гражданскую войну? Зент, вы позволите этому случиться?
— Нет, — сказал Вердекраф. — Ауб Дункельфегер, вам позволено иметь собственное мнение, но вы не можете втягивать своё герцогство ни в одну из сторон этого спора. Как Меч Зента, вы должны понимать, что такое решение несёт с собой угрозу военных действий.
Этого оказалось достаточно, чтобы заставить юношу замолчать.
Хаухлетце хлопнул рукой по столу.
— Это не имеет отношения ни к храму, ни к бывшей королевской семье. Речь идёт о Каосаифе, Богине Хаоса. Вы забыли, что о ней говорят? Если молиться ей о мести, придётся копать две могилы. Все мы знаем, какую опасность она представляет. Для этого не обязательно быть служителем храма. Сейчас у нас есть женщина, которая, как установлено, является аватаром этой страшной богини, и которую сегодня чуть не сделали Аубом. Мы не можем позволить этому случиться.
— Верно, только идиот стал бы сознательно позволять влиянию Каосаифы сохраняться, когда его так легко устранить, — согласился Классенбург.
Ауб Древанхель вздохнул и добавил:
— Я согласен. Мы знаем, что её наполняла божественная мана Каосаифы. Кто может сказать, что это не повторится? Это слишком большой риск. На кону стоит вся страна.
— Именно так, — согласился Глессенмейер. — Мы не можем ограничиться полумерами. Я предлагаю уничтожить её медальон, чтобы запечатать её штап и лишить её возможности общаться с Богами.
— Вы сошли с ума?! — закричал Фердинанд, вскочив на ноги.
— Это уже слишком! — воскликнул Сильвестр.
Люциус не смог ничего ответить и лишь в недоумении уставился на Ауба Глессенмейера.
— Нам следует забрать и её кольцо, — добавил Классенбург. — Если она сможет воспользоваться магическим камнем, то всё ещё сможет молиться Богам.
— Вы отправите её на высокую лестницу из-за этого… этого… этого фарса?! — выплюнул Фердинанд.
— Ей не обязательно возноситься, — ответил он, пожав плечами. — Уверен, что вы, каждый год занимавший первое место на трёх курсах, сможете найти способ безопасно устранить её осквернённую ману.
— Как бы вы это ни приукрашивали, это смертный приговор!
— И что с того, если это так? Разве с аватаром Каосаифы следует поступать иначе? Конечно, вам придётся найти себе новую жену, но в вашем герцогстве полно высших дворян Центра. Уверен, что хотя бы одна из них сможет сравниться с вашей маной.
Фердинанд открыл рот, чтобы разнести этого человека в пух и прах, но вмешался Вердекраф.
— Давайте пока прервёмся, — сказал он. — Время обеда уже давно прошло. Я дам вам один колокол, чтобы вы поели и пришли в себя. После этого возобновим встречу.
Вердекраф проигнорировал умоляющий взгляд Фердинанда. С этой стороны помощи ждать не приходилось. Так или иначе, Фердинанд посадил на трон настоящего Зента, и тот исправно исполнял свои обязанности.