Синяя жидкость искажала потолок и фигуру над Фердинандом, когда он поднимался к поверхности. Человек, который смотрел на него, отступил, когда Фердинанд сел и выкашлял юреве из лёгких, прежде чем перевёл взгляд на своего посетителя. Удивительно, но он не встревожился, увидев кого-то над собой. Он решил, что это, скорее всего, из-за шока от того, что он вообще жив, и из-за того, что если бы этот человек желал ему зла, то не стал бы дожидаться его пробуждения.
Брови Фердинанда нахмурились, когда он увидел, кто это был. «Матиас?»
«Да, Ауб Александрия», — ответил он с облегчённой улыбкой на лице.
Звук плеска и кашля привлёк его внимание, и он обернулся, увидев, как Лазафам выбирается из своего собственного юреве, а рядом с ним на коленях стоит Лоуренц. Присутствие его слуги здесь не имело смысла. Фердинанд был в кабинете, а Лазафам, скорее всего, находился в своих покоях или рядом с ними, когда тот упал. Уж наверняка, когда он слёг, его последователи стали бы бдительнее, чтобы не пасть жертвой того же яда.
— Вам удалось выяснить, кто нас отравил и чем?
Улыбка Матиаса померкла, когда он нахмурил брови, не решаясь ответить. Это сказало Фердинанду всё, что ему нужно было знать.
— Это был не яд, — сказал Матиас, оборвав мысли Фердинанда.
— Тогда что это было? — потребовал он, шагнув, чтобы выбраться из ванны для замачивания.
Однако он споткнулся, и Матиасу пришлось подхватить его, чтобы тот не упал. Он потерял часть мышечной силы, а значит, пробыл в юреве как минимум неделю, а возможно, и дольше. Он вполне мог компенсировать это физическим усилением, и потеря не была настолько значительной, чтобы повлиять на повседневную деятельность, но ему нужно будет найти время, чтобы сходить на тренировочную площадку и восстановить силы.
Когда Фердинанд омылся вашеном, Матиас наконец ответил на его вопрос:
— Это было дело Богов.
— Что? — спросил он, и его тон внезапно потемнел.
— Вот смена одежды для вас обоих, — прервал его Лоуренц, указывая на сложенные вещи на столе. — Нам следует уйти отсюда как можно скорее.
Фердинанд чуть не спросил почему, но уже знал ответ — Розмайн. Рыцари-телохранители отвернулись, пока Лазафам помогал Фердинанду снять белые одежды и облачиться в подобающие мантии. Он не хотел думать о том, как вообще оказался в этих белых одеждах. Тот факт, что других посвятивших ему имя здесь не было, доказывал, что их постигла та же участь, а значит, никого из его слуг не было рядом, чтобы переодеть его.
Когда Лазафам закончил, Лоуренц предложил помочь ему с одеждой, и он с радостью согласился.
— Матиас, — сказал Фердинанд, — объя… — Он замер, когда воспоминания о четвёртом годе обучения в академии всплыли в памяти. Те три дня, которые он не мог вспомнить, — там была Розмайн. Она спасла его от верной смерти, и…
Ах, вот почему этот идиот постоянно пытался спрятаться от меня. Я всё гадал, почему он решил перестать меня донимать. Методы Розмайн оказались куда более жестокими, чем он мог от неё ожидать. Даже прошлой зимой этот идиот продолжал изо всех сил держаться от него на противоположной стороне большого зала.
Затем он вспомнил, как она объясняла ему причину, по которой её отправили назад во времени. Та гнетущая тревога, которую он ощутил тогда, когда понял, что она сделала, не шла ни в какое сравнение с той безмерной мукой, что охватила его сейчас.
— Пожалуйста, выйдите, — прохрипел он, прижав ладонь ко лбу.
Он ожидал возражений, но, будь то его тон, выражение лица или необычная речь, трое мужчин вышли наружу без малейших колебаний. В тот короткий миг, когда дверь была открыта, он услышал голос Розмайн, дрожащий на грани паники, — она спрашивала, очнулся ли он.
Услышав её, он лишь ощутил, как нож вонзается в грудь глубже, и, упав на колени, оперся ладонями о пол, рыдая.
Он пережил переплетение ткани судьбы. Укрыл её защитными амулетами. Позаботился о том, чтобы устранить слабости, мучившие её в предыдущем плетении. Низверг всю королевскую семью и возвёл на трон нового Зента. Сделал всё, что было в его силах, чтобы его Гедульрих прожила долгую и счастливую жизнь.
И всё же он потерпел неудачу, потому что ей пришлось отдать часть своей жизни, чтобы спасти его.
Несмотря на безрассудство её поступков, он не мог заставить себя упрекнуть её. Окажись они в противоположном положении, он отдал бы всю свою нить, чтобы спасти её, если бы это было необходимо. Как же тогда он мог читать ей нотации за то, что она сделала всё необходимое, чтобы спасти свою Гедульрих? Упрекнуть её значило бы отвергнуть её любовь к нему, а он не мог вынести мысли о том, чтобы отвергнуть то, чего он так отчаянно желал, особенно теперь, когда это было в его руках.
Тот факт, что это стоило его богине части её нити, вырвал из его горла горькое рыдание. Он должен был защищать её, и всё же её любовь к нему дорого ей обошлась.
Его младшее «я» было право. Это причиняло боль, такую сильную, гораздо более сильную, чем тогда.
Если и был хоть один проблеск света в этом тёмном море мучений, так это то, что он по крайней мере вознесётся вместе с ней, когда настанет её час.
Дверь в тайную комнату приоткрылась, и Фердинанд поднял голову ровно настолько, чтобы увидеть туфли Розмайн, когда она вошла.
Её голос сорвался, когда она позвала его по имени, — этот отчаянный, жалкий, разбитый звук разорвал его сердце на части. Он поднял голову, чтобы встретить её взгляд, как раз когда она упала на пол перед ним и бросилась в его объятия, крепко вцепившись в его плечи, словно боялась, что его украдут. Пока она плакала у его шеи, её божественное присутствие усилилось настолько, что, не будь он посвятившим ей имя, он бы закашлялся кровью.
У него упало сердце.
— Розмайн, — сказал он, и его голос дрожал от тревоги и гнева, — ты сняла свой защитный амулет от Богов?
Она покачала головой.
— Тогда… Тогда почему… Почему в тебе божественная мана?! — потребовал он, схватив её за плечи и отстранив, чтобы заглянуть в её красные, опухшие глаза.
— Он не защитил от Каосаифы, — сказала она хриплым и покорным голосом.
Осознание масштаба совершённой им ошибки ошеломило его, лишив дара речи. Когда он создавал амулет, он думал, что у богини нет цвета и реального присутствия в Юргеншмидте, поскольку она не упоминалась ни в одном заклинании, поэтому он наложил лишь базовую защиту, которую, как оказалось, было легко преодолеть.
Стиснув челюсти, сдерживая горькое рыдание, рвущееся из горла, он притянул её в крепкие объятия. Ей пришлось отдать часть своей жизни ради него, и теперь из-за его оплошности она умрёт — либо от истощения маны, либо от поглощения божественной маной.
Розмайн постучала по его спине, затем похлопала, а потом начала шлёпать. Когда он понял, что она пытается подать ему знак отпустить её, он ослабил хватку, и она запрокинула голову, жадно глотая воздух. Он хотел бы извиниться, но из-за жгучего кома в горле не мог говорить.
Переведя дыхание, она сказала:
— Фердинанд, все не так, как в прошлый раз. Они сказали, что, поскольку мне дали здоровое тело, у меня больше нет Метки Эйвилиба, так что божественная мана со временем рассеется, когда я естественным образом вернусь к своим цветам.
Он несколько мгновений ошеломлённо смотрел на неё, прежде чем прохрипеть:
— То есть ты не окрашена навсегда?
Покачав головой, она сказала:
— Только тобой.
Облегчение лишило его тело сил, и он рухнул на неё, делая несколько прерывистых вдохов, пытаясь успокоить бушующие эмоции. Спустя несколько мгновений он резко выпрямился, осознав, что она только что создала серьёзную проблему.
— Ты стала воплощением Каосаифы.
Она кивнула.
Это объясняло, почему её стрелы так странно воздействовали на танисбефалена. Однако это не объясняло, насколько далеко зашла эта проблема.
— Кто ещё знает?
Она опустила взгляд. — Зент Вердекраф, королева Зиглинда и Ханнелора.
Это были последние люди, которых он хотел бы видеть в числе знающих. — Почему они знают?!
— Ханнелора была со мной в мире Богов, — сказала она. — Дрефангуа завладела её телом, чтобы призвать меня, потому что не могла связаться со мной из-за амулета против Богов. Она продолжила объяснять, что произошло, но когда упомянула, что Штеррат взял их нити, он остановил её.
— Штеррат взял наши нити, а не Дрефангуа? — спросил он.
— Да, ему пришлось связать их, чтобы восстановить—
— Розмайн! — выдохнул он, снова схватив её за плечи и опустив глаза до её уровня. — Это… Ты понимаешь, что это значит, не так ли?
Она быстро кивнула.
— Да. Штеррату пришлось уступить под давлением, ведь у него не было твоего согласия, но в конце концов он сдался, сказав, что раз ты уже так сильно окрасил меня, значит, должно быть, хотел на мне жениться.
Его глаза расширились, он откинулся назад и прикрыл рот рукой.
— Так даже Боги думают, что я–
— Нет, не волнуйся! Они знают, что зима не наступила, — сказала она. — Я имею в виду, они знали о моей Метке, так что понимали, как я окрасилась. Честно говоря, думаю, он просто искал оправдание. Мне даже почти стало жаль его, когда я смотрела, как три богини накинулись на него.
Сделав глубокий вдох, он опустил руку и снова повернулся к ней.
— Розмайн, это значит, что мы женаты.
— Я знаю.
— Ты на пятом году обучения.
— ...Я знаю. — Она опустила взгляд и приложила ладонь к щеке. — Зент Вердекраф тоже об этом беспокоился, но сказал, что мы сможем обсудить это, когда ты достаточно окрепнешь, чтобы встретиться с ним.
Он зажал переносицу пальцами и испустил самый долгий вздох в своей жизни.
— Значит, только Зент, королева и Ханнелора знают?
— Эм…
— Розмайн.
— На самом деле всё не так уж плохо, — настаивала она. — Вильфрид и Хартмут присутствовали на встрече, где Ханнелора рассказала им о звездном сплетении, так что мои родители и сестра, вероятно, знают. Возможно, Мельхиор тоже. Конечно, Хартмут рассказал остальным моим последователям, так что все они знают.
Ему предстояло выслушать нотацию от Сильвестра на турнире герцогств.
— Полагаю, именно поэтому Корнелиус впустил тебя сюда?
Покачав головой, она сказала:
— Нет. Ну, не совсем. Как я уже говорила, он знает, когда нам действительно нужно побыть наедине. — Опустив взгляд на пол, она добавила: — Он… также сказал, что ты не будешь в состоянии что-либо предпринимать после пробуждения из юреве, услышав об «абсолютном безумии» того, что я натворила.
Он был прав в обоих случаях. С очередным тяжёлым вздохом он попросил её рассказать всё, что произошло. Тот факт, что именно Каосаифа позаботилась о том, чтобы Майн выжила после обретения воспоминаний о прошлой жизни, не удивил его. Он просто принял это, как принял её нелепого ездового зверя, когда был студентом. Что действительно его удивило, так это то, что остальные Боги просто позволили ей влить ману в Розмайн.
— Значит, Дрефангуа отправила меня назад, во время, когда ты был студентом. Когда я появилась–
— Я знаю, — прервал он её. — Воспоминания о тех трёх днях вернулись вскоре после того, как я очнулся. Подумать только, я даже встроил страховку на случай, если действительно потеряю память, но был настолько осторожен, что не хотел, чтобы кто-либо, даже Хиршура, знал, что у меня нет воспоминаний о столь значительном периоде времени.
— Ой! — воскликнула она. — Я, эм, не доставляла тебе неудобств в прошлом, правда? Я знаю, что тогда ты очень сторонился женщин.
— Конечно, доставляла, — вздохнул Фердинанд, зажав переносицу. — Словно ты совершенно утратила свои благородные манеры. Теперь я понимаю, что ты просто вела себя так, как обычно ведёшь со мной в настоящем, но я не могу сосчитать, сколько раз ты совершала промахи.
Она надула щёки и скрестила руки.
— Да ладно тебе! Я была под огромным стрессом, понятно? Я только что переместилась во времени, ради всего святого, и меня больше заботило, как спасти тебя, чем попытки исправить старые привычки, ясно? И не помогало то, что передо мной был такой милый Фердинанд.
Это заявление не должно было смутить его так сильно, как смутило. Но даже когда его уши потеплели, он ущипнул её за щёки, разминая их в своё удовольствие, прежде чем наконец отпустить.
— Ауу! — пожаловалась она, потирая щёки. — За что это?
— За то, что ты приказывала моим слугам и, самое главное, одарила меня благословением Шлафтраума, несмотря на то что я прямо запретил тебе это. — Тот случай тогда напугал его до смерти. — Если бы ты действительно заботилась о моём комфорте, ты бы ни за что не вошла в мою комнату. Такое неподобающее поведение…
— Здоровье Фердинанда важнее его душевного дискомфорта, — заявила Розмайн, гордо вскинув подбородок. — Ты выглядел так, будто не спал неделями. Разве тебе не стало гораздо лучше, когда ты проснулся?
Он не удостоил этот вопрос ответом.
Фыркнув, она пошевелила ногами, привлекая внимание Фердинанда к тому, что они всё ещё сидят на полу. Он тут же встал, помог ей подняться и подвёл к скамье, чтобы она села.
— В общем, — сказала она, — после этого Дрефангуа отправила меня к Зенту того времени, чтобы я приказала твоему отцу забрать тебя домой. Когда я появилась посреди его виллы, я думала, что умру от множества мечей, нацеленных на меня. Честно говоря, я бы, наверное, и умерла, если бы не божественная мана. Некоторые из стражников даже приготовились ударить, и мана просто вырвалась наружу сама собой. Им пришлось отступить довольно далеко. В итоге Зент был более чем счастлив выслушать приказы. — Её глаза слегка смягчились, когда она отвела взгляд от него.
— Что такое? — спросил он.
Она покачала головой.
— Знаешь, Дрефангуа не позволила мне увидеть тебя тогда. Я была так расстроена. Мне хотелось увидеть, какой ты милый.
Он же, напротив, был несказанно рад, что она этого не сделала. Не только потому, что не хотел, чтобы она видела его в том месте, но и потому, что знал, как она ведёт себя с детьми. Не существовало такого плетения, в котором она не попыталась бы обнять его и потискать. Для ребёнка, которого никогда не баловали лаской, это стало бы травмой.
— И это всё? — спросил он.
— О, нет, был ещё один разрыв.
Он несколько мгновений моргал, глядя на неё, затем начал постукивать пальцем по виску, пытаясь припомнить другие случаи амнезии или разговоры о Богине Времени, но ничего не приходило на ум.
— Когда это было?
— Это было уже после того, как ты вошёл в храм, — сказала она.
— Я не припоминаю этого.
— Потому что ты меня не видел. Меня отправили к Веронике.
Кровь в его жилах превратилась в лёд, дыхание перехватило, а к горлу подступила желчь. Он был благодарен, что Розмайн никогда не встречалась с этой женщиной, зная, что эта гнусная тварь причинит ей вред, лишь бы задеть его.
— Что она с тобой сделала?
— Со мной? Ничего, — сказала она, и её губы растянулись в тёмной улыбке, которую Фердинанд не мог назвать иначе, как зловещей. — Важно то, что я сделала с ней.
Когда она объяснила, как обнаружила Веронику с труком, по спине Фердинанда пробежал холодный пот. Поскольку он так отчаянно пытался вытеснить воспоминания об Адальгизе, он почти забыл запах трука, и его тонкий аромат был бы полностью скрыт благовониями, которые использовались в храме. У него тогда не было никакого противоядия, так что если бы она передала его Безвевансту, он бы наверняка был убит.
Розмайн прервала свой рассказ, внимательно наблюдая за его лицом. Спустя несколько мгновений она продолжила:
— Ты помнишь, что я сделала с тем мальчиком в прошлом?
Он больше никогда этого не забудет. Его разум немедленно вызвал образы Вероники, падающей на колени перед Розмайн и умоляющей прекратить боль. Это… не доставляло такого удовольствия, как он думал. Вместо того чтобы смотреть, как она страдает, он предпочёл бы увидеть, как её превращают в магический камень одним взмахом меча.
— Ну, я сделала с ней почти то же самое, — сказала она, — хотя и не так долго. Я просто продолжала, пока она не начала кашлять кровью. После этого я использовала корону Богини Света, чтобы заставить её поклясться оставить тебя в покое, пока ты находишься в храме.
Так что не использование Фердинандом собственного яда Безвеванста положило конец попыткам отравления в храме. Именно Розмайн, едва не отправившая бывшую первую жену вверх по высокой лестнице, остановила их.
Он почти пожелал увидеть выражение лица Вероники, но, опять же, думать об этом было не так приятно, как он предполагал. Хотя он ненавидел эту гнусную женщину каждым фибром своего существа, его куда больше радовала мысль о том, что её заперли в Белой Башне, чем о её пытках. Возможно, это была его склонность к эффективности, но он просто хотел избавиться от неё наиболее быстрым способом. К тому же, зная её, она не стала бы размышлять о своих поступках, а нашла бы виноватого в своих страданиях. Какой смысл затягивать любое взаимодействие с ней, если она собиралась использовать его лишь для подпитки выдуманной ею роли жертвы?
— Полагаю, ты рассказала Зенту ту же историю, более или менее? — спросил он.
Она кивнула.
— Я кое-что опустила, но да.
Он потёр лоб и вздохнул. У него было так много дел, а теперь в его списке стало ещё больше пунктов, но времени на всё это осталось меньше.
— Как долго я был в юреве?
— Две недели.
У него начала пульсировать боль в висках. Это долгий срок для ауба, чтобы отсутствовать на зимних светских мероприятиях, особенно в новом герцогстве.
— Как это объяснить…?
— Хартмут объявил всем, что тебя вызвали в Королевскую академию, чтобы помочь Зенту с важным делом по его приказу.
Что ж, по крайней мере, это было хорошим объяснением.
— Тот факт, что Лазафам был в юреве, а мои остальные последователи пропали, означает, что их тоже поместили в юреве, не так ли?
Она кивнула.
— Их отвезли в их поместья, а Янрик уже был дома. Вы все потеряли сознание в одно и то же время.
Слава Богам, он успел вернуть ей камень посвящения имени до того, как потерял сознание, иначе все они могли бы пропасть. От этой мысли его охватила паника, и он выпалил:
— Матиас вернул тебе камень посвящения имени?!
Она опустила взгляд и медленно кивнула.
Его напряжённые мышцы расслабились, и он откинулся на стену со вздохом. Дело было не в том, что он не доверял рыцарю — совсем наоборот. Уже сам факт, что он доверил ему камень посвящения имени своей возлюбленной, был тому доказательством. Однако, учитывая всё произошедшее, возможно, у него просто не было времени или возможности вернуть его ей.
— Фердинанд, — сказала она, играя с клеткой на бедре, — я… я разрываюсь между вариантами. Если бы ты не вернул мой камень посвящения имени, я бы не смогла спасти тебя, и Александрия осталась бы без ауба. Я думаю, для нас обоих было бы катастрофой подняться на высокую лестницу, пока наше герцогство такое новое, так что логически я понимаю, что это плохая идея — быть посвятившими имена друг другу.
Страх заполз в его живот, когда на поверхность всплыли воспоминания об отчаянии, которое он испытывал, когда другая Розмайн впервые вернула ему имя после того, как украла его. Он знал, что она лишь возвращала то, что не было ей дано, но для него это было словно человек, который называл его семьёй, отталкивал его в сторону, говоря, что он больше ей не нужен.
После разговора в комнате восполнения основания во время предыдущего плетения он удвоил усилия, чтобы быть полезным ей, передвигая фигуры гевиннена, чтобы запереть её в помолвке, хотя в конечном счёте он предоставил бы ей выбор — выйти за него замуж или нет, когда к ней вернулись воспоминания. Но несмотря на все его старания, она всё равно не захотела удерживать его имя.
Первобытный страх, что она вот-вот отбросит его в сторону, боролся с логическим пониманием её слов, лишая его дара речи в замешательстве.
Тем временем Розмайн достала маленькую сумку, где он хранил камень её имени, и сжала её в кулаке.
— И всё же я… я чувствую себя одинокой без твоей маны вокруг меня. Я больше не просыпаюсь с криками так часто, но иногда мне кажется, что тебе причинили боль или что ты поднялся по высокой лестнице. Я могу справиться, обычно с небольшой помощью, но гораздо легче и спокойнее, когда я чувствую твою ману и знаю, что ты жив.
Фердинанд нахмурился. Он не слышал, что она боролась до такой степени, что ей требовалась помощь других. Ему она казалась вполне благополучной, но если её тревоги проистекали из незнания того, в безопасности ли он, то он не увидел бы, что с ней происходит, когда она теряет себя в страхе. Тот факт, что ни один из его последователей не упомянул об этом, означал либо то, что они тоже этого не видели, либо то, что она попросила их ничего не говорить, если только им не прикажут.
Ему нужно будет поговорить с её слугами.
— Что мне делать? — спросила она, теребя маленький мешочек. — Я не хочу отношений господина и слуги с тобой, так что мои единственные варианты — вернуть твоё имя или снова отдать тебе своё.
В какой-то момент своей жизни он не заботился бы о том, что случится с Александрией после того, как они поднимутся по высокой лестнице, поскольку у него не было обета, который нужно было сдержать, и единственной причиной заботиться была бы та, что была рядом с ним, поднимаясь вместе с ним. Теперь же у него был обет защищать герцогство, который нужно было сдержать, и драгоценная семья, которая пострадала бы, если бы он потерпел неудачу.
Как бы больно ему ни было, он знал, каков правильный ответ, так же как и она.
— Ты знаешь, что тебе следует выбрать, не так ли?
Её нижняя губа задрожала, и свежие слёзы потекли из её красных глаз. Медленно, словно заставляя каждую мышцу своего тела подчиняться, она потянулась в клетку своего ездового зверя и достала камень посвящения его имени.
И снова боль и страх быть отвергнутым захлестнули его грудь, хотя он знал, что она не бросает его, а позволяет ему сдержать обет, данный ей. И всё же нелогичная часть его верила, что она любит его только потому, что он оказался полезен ей, защищая её и помогая воплощать в реальность её нелепые, ошеломляющие идеи. Эта часть говорила, что, когда она вернёт его имя, она объявит, что он больше ей не нужен, и поэтому больше не любит его.
Это было нелепо. Он знал, что это неправда, и всё же его эмоции не слушались разума.
Привычное тепло её маны, окутывавшее его, исчезло, оставив его наедине с ножом в груди. Ему удалось взять себя в руки, несмотря на бессмысленную муку, бушевавшую в нём, когда она вложила в его ладонь камень посвящения его имени. Его единственное утешение — осознание того, что она отдала часть своей нити ради него, — исчезло.
— Майн, — прошептал он, и его голос охрип от невысказанных эмоций, — как только Александрия стабилизируется и у нас появится преемник, пожалуйста, прими моё имя снова.
Её руки обхватили его ладони.
— Да, — выдохнула она, — если ты тоже примешь моё.
Он притянул её в свои объятия, прижимая её голову к своей груди и уткнувшись щекой в её мягкие волосы. Она вцепилась дрожащими руками в ткань его мантии на спине и прижалась к нему, всхлипывая. Они оставались в таком положении, пока оно не стало слишком неудобным, и он был вынужден отстраниться.
Потянувшись, он убрал прядь волос за её ухо, посмотрел ей в глаза и прошептал:
— Я люблю тебя, Розмайн.
С лёгкой улыбкой она поймала его руку и прижала к своей щеке.
— Я тоже люблю тебя, Фердинанд, мой драгоценный Гедульрих. — Она подняла лицо, и он ответил на её безмолвную просьбу, прикоснувшись губами к её губам. Это был нежный, успокаивающий поцелуй, который помог унять боль, всё ещё кружащуюся внутри него.
Когда он отстранился, он посмотрел в эти лунно-золотые глаза и почувствовал, как по нему пробежала дрожь. Боги, как же он желал эту женщину. К счастью, Корнелиус был прав, что пламя Бренварме не могло разгореться сквозь воды его юреве, иначе та крошечная часть, что постоянно напоминала ему о том, что они уже женаты, могла бы толкнуть его на поступок, о котором он пожалел бы.
Подняв руку, он исцелил глаза и щёки Розмайн, и она ответила тем же. Не проронив больше ни слова, боясь разорвать этот хрупкий пузырь безмолвного покоя, они вышли из тайной комнаты. Все их последователи из Эренфеста и шмилы ждали их, и облегчение было видно на их лицах, особенно у Корнелиуса. Рыцарь выглядел измождённым, что было ожидаемо, ведь он был единственным поставщиком основания в течение двух недель.
— Мой господин! — воскликнули Юстокс и Экхарт, бросаясь вперёд, за ними последовал Янрик. — Вы в порядке?
Он кивнул.
— Похоже, вы тоже полностью оправились.
— Действительно, — сказал Юстокс, прежде чем поднять свёрток синей ткани. — Давайте накинем на вас плащ, хорошо?
Пока они отходили в сторону, последователи Розмайн начали донимать её расспросами о том, что произошло, но она лишь давала довольно уклончивые ответы. — Как я уже говорила, Дрефангуа отправила меня назад во времени, чтобы спасти Фердинанда, что я и сделала.
— Ещё как сделала, — вздохнул Экхарт с гордой улыбкой на лице. — Лазафам, ты уже вернулся в Эренфест, когда пришла Розмайн. Это было нечто. Помнишь Зигмунда?
— Того среднего дворянина, который внезапно перестал донимать нашего господина и постоянно убегал при его виде? — спросил Лазафам, и его усмешка выдавала мрачное удовлетворение, которое он испытывал от перемены в поведении мальчика.
Экхарт протянул руку к Розмайн и объявил:
— Этим мы обязаны моей дорогой младшей сестре! Словно сама богиня мщения спустилась на землю.
Хартмут и Кларисса подались вперёд, жадно ловя каждое слово, пока остальные её последователи бросали на Экхарта и Розмайн обеспокоенные взгляды. Юстокс тем временем посмеивался, разглаживая складки на плаще. Фердинанд хранил молчание. Не то чтобы Экхарт мог сказать что-то вредное, и, несмотря на то что Розмайн призывала брата остановиться, она явно наслаждалась редкой похвалой.
— Как только она исцелила нашего господина и убедилась, что он спокойно отдыхает, она связала Зигмунда светящимися путами, потащила его вверх по лестнице, накладывая на него исцеляющие заклинания, чтобы он оставался в сознании, и завела в комнату, где без остановки обрушивала на него своё божественное подавление с обеда до завтрака следующего утра. Она даже не прервалась на трапезу.
Он покачал головой, словно сам не веря своим словам.
— Говорю вам, никто из нас не мог даже миновать площадку на втором этаже, а он все это время был с ней в комнате, принимая на себя всю силу удара.
Лазафам одарил Розмайн ледяной улыбкой, прежде чем повернуться к Экхарту.
— Значит, он сохранил воспоминания, пока вы все забыли?
— Нет, — сказал Фердинанд, присоединяясь к группе, — особая разновидность пыток Розмайн оставляет неизгладимые шрамы в сознании, которые остаются, даже если память угасает.
Корнелиус опешил, глядя на свою младшую сестру, пока Хартмут провозглашал:
— Достойное наказание от нашей богини!
— Истинно так, Хартмут! — воскликнула Кларисса. — Хотя смертная память угасает, тело не может не помнить прикосновения её божественности!
— Кларисса, Хартмут, — сказала Розмайн, — если вы не замолчите, я позабочусь о том, чтобы вы никогда больше не услышали ни слова о том, что произошло в мире Богов.
— Да, моя госпожа.
Лазафам вздохнул и сказал: — Если бы только она могла сделать то же самое с госпожой Вероникой.
Розмайн слегка напряглась, и мышцы вокруг её рта немного напряглись, чтобы сохранить выражение лица.
— Подождите, — сказал Юстокс, прищурившись на неё. — Вы видели госпожу Веронику, не так ли?
Её взгляд скользнул в сторону от группы, но затем остановился на Экхарте, когда он взял её за плечи, наклонился до уровня её глаз и взмолился:
— Пожалуйста, Розмайн, моя дорогая младшая сестра, если вы сделали что-нибудь, что угодно с этой женщиной, вы должны мне рассказать! Пожалуйста!
Не в силах противиться ни его умоляющему взгляду, ни его ласковым словам, Розмайн сдалась.
— Я… возможно, применила сокрушение к Веронике, пока та не начала кашлять кровью, когда она попыталась заставить своего брата использовать трук против Фердинанда, пока он находился в храме.
Экхарт закрыл глаза и произнёс:
— Сокрушение, пока она не начала кашлять кровью, — каждое слово медленно слетало с его языка, словно он пытался насладиться их вкусом.
Юстокс смотрел на неё с благоговением, всё его тело дрожало. Лазафам замер от потрясения, но, придя в себя, приблизился к Розмайн, опустился на одно колено и прижал её ладонь к своему лбу.
— Благодарю вас, моя госпожа, — выдохнул он. — Благодарю за спасение моего господина. Благодарю за отмщение той женщине, когда мы не смогли ему помочь. Единственное моё сожаление, услышав вашу историю, — что вы не избавили этот мир от той Каосаифы.
Розмайн напряглась, её глаза расширились при упоминании имени богини, но, к счастью, все остальные восприняли это как её смущение от столь искренней благодарности. К несчастью для неё, ей пришлось вытерпеть это ещё дважды, когда Экхарт и Юстокс шагнули вперёд, чтобы сделать то же самое.
Тем временем Янрик и последователи Розмайн проявляли различные признаки беспокойства при её признании, как и любой нормальный человек, услышав, что их госпожа едва не сокрушила бывшую первую жену их родного герцогства до смерти. Большинство из них либо были слишком молоды, чтобы в полной мере испытать тиранию Вероники, либо принадлежали к её фракции. Хотя Фердинанд не питал иллюзий, что Янрик, Аннализа или другие бывшие сторонники Вероники хранят какую-либо верность этой женщине, он мог понять их беспокойство при известии о человеке, которому их семьи были преданы.
— Довольно, — сказал наконец Фердинанд. — Нам нужно подготовиться к встрече с Зентом. Дамуэль, останься здесь.
— Да, Ауб Александрия!
Розмайн и остальные её последователи покинули комнату. Как только они ушли, Юстокс воздвиг звуковой барьер.
— Кто в Александрии знает, что я на самом деле не встречался с Зентом?
— Ваши взрослые последователи и последователи Розмайн, а также заместитель командующего Калибан, — ответил Дамуэль. Когда Фердинанд потребовал объяснить, как им удалось сохранить это в тайне, он сказал: — Так как был день земли, в кабинете не было служащих, когда вы, господин Юстокс и командующий Экхарт, потеряли сознание, и мы использовали скрытые проходы, чтобы унести всех вас. После того как госпожу Розмайн забрала Богиня Времени, господин Хартмут встретился с Зентом, который велел ему сказать всем, что вас призвали помогать ему.
Фердинанд постучал пальцем по виску, обдумывая следующие шаги.
— Понятно. Это определённо облегчает дело. Мне нужен полный отчёт о том, что произошло за последние две недели. Передай это остальным последователям Розмайн.
Когда Дамуэль ушёл, Юстокс и Янрик принялись готовить всё, что могли, к встрече, но, учитывая, что речь пойдёт о двух неделях, которые все они провели в юреве, они мало что могли сделать. Тем временем Фердинанд отправил ордонанц Калибану, сообщив, что «ненадолго вернулся», но собирается обратно в дворянскую академию для встречи с Зентом. Облегчение Калибана ощущалось в его ответном послании.
Лазафам тем временем позаботился о том, чтобы его господин надлежащим образом оделся и выглядел безупречно для встречи с королевской семьёй. Когда приготовления были завершены, Юстокс отправил ордонанц Лизелете, сообщив, что они направляются в зал телепортации.
Ждать Розмайн пришлось недолго — она прибыла в сопровождении Лизелеты, Хартмута, своих рыцарей-телохранителей и шмилов. Её глаза засияли теплом, когда встретились с его взглядом, и у него перехватило дыхание. Он был так сосредоточен на том, чтобы понять, почему оказался в юреве, что не заметил этого, когда они были вместе в тайной комнате, но её несравненная красота каким-то образом возросла с тех пор, как она уехала в академию. Он не был уверен, было ли это следствием каких-то реальных физических изменений или же его восстановленные воспоминания давали ему иной взгляд на неё. Так или иначе, она по-прежнему оставалась самой прекрасной женщиной, которую он когда-либо видел.
И она моя жена.
От этой мысли его сердце пропустило удар. Боги, он никогда так сильно не хотел поцеловать её. Вместо этого он протянул ей руку и проводил её на транспортный круг. Последователи-ученики Розмайн ждали их на другой стороне. Они все поприветствовали их, а затем проводили их в общую комнату, где все присутствующие опустились на колени, хотя Фердинанд не был уверен, перед своим Аубом или перед воплощением богини. Когда он позволил им встать, Хартмут отправил ордонанц главному слуге Зента. Ответ пришёл лишь мгновения спустя — кто-то уже направлялся, чтобы сопроводить их.
Никто не спросил, почему их Ауб прибыл в академию во время семестра. Это было понятно, учитывая, что Розмайн забрали в мир Богов на глазах у нескольких свидетелей и она вернулась ранее в тот же день. Такое беспрецедентное событие нужно было обсудить между Зентом и Аубом.
Когда рыцари-телохранители прибыли и повели их по коридору, Фердинанд ощутил на себе тяжёлые взгляды нескольких студентов, мимо которых они проходили. В отличие от того, как было с Розмайн на конференции герцогов, никто не казался особенно удивлённым его появлением. Вместо этого их глаза были полны жадного любопытства.
Возможно, им следовало подождать, когда вокруг будет меньше студентов, но приказ явиться, как только он «достаточно окрепнет», был равносилен словам «при первой же возможности». Он лишь надеялся, что встреча будет достаточно короткой, чтобы он успел вернуться до того, как Хиршура узнает о его прибытии.
Когда они добрались до виллы, их сразу же провели в зал для встреч, где их ожидали Зент и королева. Им разрешили взять лишь по одному последователю, поэтому Юстокс и Хартмут присоединились к ним, пока остальные ждали в общей комнате. Когда подали чай, слуга Вердекрафа активировал звуковой барьер и повернулся к стене вместе с последователями остальных.
— Ауб Александрия, рад видеть вас в добром здравии, — сказал Вердекраф. — Вашему герцогству удалось продержаться с дополнительной поддержкой от нас и Аренсбаха?
Фердинанд посмотрел на Розмайн, но, поскольку она тоже не знала, она подозвала Хартмута, который, наклонившись, прошептал им обоим:
— Когда Богиня Времени забрала госпожу Розмайн, Зент связался с Аубом Аренсбаха, и тот согласился прислать значительное количество наполненных магических камней для поддержки Корнелиуса. Кроме того, госпожу Ханнелору поместили в юреве на несколько дней, и часть камней, наполненных её божественной маной, также отправили нам. Благодаря этим двум источникам Корнелиусу едва удалось продержаться.
Он сдержал порыв зажать переносицу в раздражении, отправив служащего обратно к стене. Люциус непременно воспользуется этой возможностью, чтобы найти способ досадить ему, а Джервазио уж точно не оставит это без внимания, когда нанесёт следующий визит. Боги упаси, чтобы кто-нибудь из ланценавцев когда-либо узнал истинную богиню, стоящую за благословением Розмайн.
— Как видно, справились, — ответил он. — Благодарю Зента за щедрость.
Вердекраф кивнул и сделал медленный глоток чая, словно собираясь с мыслями. — Похоже, возвращение внимания Юргеншмидта к Богам позволило им начать взаимодействовать с нами более напрямую. Подумать только, трое из нас получили божественную ману за столько же сезонов. Что за год. Ах, но нет времени размышлять о былых заслугах. Нам многое нужно обсудить. Во-первых, Розмайн, вы привезли остальное своё серебряное оружие?
Фердинанду стоило немалых усилий сохранить бесстрастное выражение лица, когда он повернулся к Розмайн, которая старательно отводила взгляд.
— Да, Зент, — сказала она, снова призвав Хартмута. Он шагнул вперёд с коробкой и открыл её для осмотра. Внутри лежала пара серебряных кинжалов и меч, который Фердинанд подарил ей после битвы в Аренсбахе. Однако третьего кинжала не хватало, что означало — она уже передала его.
— Очень хорошо, — сказал Вердекраф. — Всё ещё трудно поверить. Даже несмотря на то, что я видел, какой грозной вы можете быть на поле для диттера, я никогда не ожидал, что вы выхватите кинжал против богини.
Глаза Фердинанда расширились от гневного потрясения, когда он уставился на Розмайн.
— Что ты сделала?
Приложив ладонь к щеке, она сказала:
— Богиня Хаоса появилась из ниоткуда как раз в тот момент, когда я собиралась прийти тебе на помощь. Остальные Боги тоже остерегались её, и я подумала, что она могла быть там, чтобы вмешаться. Впрочем, нет причин для беспокойства. Мне не пришлось его использовать.
— Ты лишь дала мне больше поводов для беспокойства, — вздохнул он, и его пальцы так и чесались ущипнуть её за щёки.
— Ауб Александрия, — прервал его мысли Вердекраф, — полагаю, раз у Розмайн есть серебряное оружие, то и у вас оно тоже имеется, несмотря на приказ сдать всё. Я решил считать это простой оплошностью с вашей стороны, учитывая события последнего года, но ожидаю, что это будет исправлено, как только закончится семестр.
— ...Да, Зент, — сказал он, стараясь, чтобы в его тоне не звучало раздражение. Если бы Розмайн была достаточно безрассудна, чтобы раскрыть Ханнелоре тот факт, что у неё всё ещё есть серебряное оружие, ей следовало бы каким-то образом взять с девушки клятву молчания. Теперь он потеряет ценное оружие из-за её оплошности. Он был бы не так зол, если бы она действительно пырнула одного из Богов. По крайней мере, тогда в потере их мечей и кинжалов был бы смысл.
Что ж, всегда оставалась вероятность, что у Люциуса где-то завалялось несколько штук, которые Фердинанд мог бы выманить у него.
— Теперь перейдём к другим вопросам, — сказал Вердекраф. — Во-первых, Розмайн, я всё ещё чувствую в вас божественную ману, хотя, в отличие от Ханнелоры, не вижу её. Какое влияние оказывает на вас Каосаифа?
Покачав головой, Розмайн сказала:
— На меня как на личность она никак не влияет, но я не знаю, что она делает с моей магией. Когда я восстанавливала место сбора в Дункельфегере во времена учёбы Фердинанда в академии, я приложила немало усилий, чтобы мана Хаоса не выплёскивалась из меня, поскольку Фердинанд говорил мне, что дисбаланс Хаоса, Света и Тьмы приводит к отравлению.
Зиглинда подалась вперёд, и её острые глаза пронзили Фердинанда.
— Что это ещё такое?
Хотя он понимал, почему Розмайн была столь откровенна, Фердинанд всё равно находил это раздражающим. Он предпочёл бы провести этот разговор на своих условиях, после того, как у него будет больше времени на эксперименты и истинное понимание новой стихии.
— Я обнаружил благодаря Джервазио существование восьмой невидимой стихии, находящейся под властью Каосаифы, — Хаоса. — Он объяснил королевской чете всё, что знал об этом, и глаза Вердекрафа расширились, а глаза Зиглинды сузились.
— Понимаю, — сказала она. — Значит, они создали нечто для охлаждения комнат и для наблюдения за скрытой структурой веществ. Что вы с этим сделали?
Фердинанд пожал плечами.
— Приношу извинения, но мои обязанности как Ауба Александрии оставляют мне мало времени для экспериментов. Мне удалось проверить различные ингредиенты, чтобы определить уровень содержащегося в них Хаоса, и подтвердить, что в амулетах против яда его также содержится значительное количество.
Вздохнув с разочарованием, Зиглинда откинулась на спинку стула и сказала:
— Это понятно, хотя я ожидаю, что у вас появится больше времени, как только Фрютрена смоет Эйвилиба, при условии, что вы наймёте достаточно персонала. Это новаторское исследование, которое необходимо продолжить.
— Я полностью намерен это сделать, — сказал Фердинанд.
— Вообще-то, — сказала Розмайн, — я надеялась использовать это для своего доклада по исследованиям на шестом году обучения, поскольку у меня был бы год, чтобы изучить этот элемент вместе с Фердинандом, а затем семестр с профессором Хиршурой в качестве моей наставницы. Позволите ли вы мне заняться этим, Зент Вердекраф?
Пока Фердинанд с лёгким потрясением смотрел на неё, Вердекраф потёр подбородок и пристально осмотрел её. — Да, с несколькими оговорками. Во-первых, вы должны получить от Хиршуры подписанный контракт о том, что она не будет обсуждать ваше исследование, пока вы не представите его. Во-вторых, вы не можете сделать его совместным. В-третьих, вы должны привлечь одного из моих служащих или служащих Зиглинды к проведению вашего исследования в дворянской академии в следующем году, чтобы мы могли быть в курсе вашего прогресса.
Наклонив голову, она спросила:
— Есть ли причина для дополнительных мер предосторожности? Разве служащие не славятся тем, что держат свои исследования в тайне под покровом Фёрбергена, защищая их от кражи?
— Потому что нам нужно контролировать, какая информация об этом выйдет наружу и каким образом, — сказал Вердекраф. — Это может как произвести революцию в магии, какой мы её знаем, так и быть использовано во зло. Самое главное, как вы сами сказали ранее, вы не знаете, как воплощение Каосаифы повлияет на ваши результаты. Вы можете случайно раскрыть источник вашей божественной маны. Хотя ваша божественность угаснет до начала вашего шестого года обучения, сама Каосаифа сказала, что она не подчиняется тем же правилам, что и другие Боги, и её мана не имеет тех же эффектов, что и у остальных. Невозможно сказать, не останется ли она каким-то образом или не вызовет ли каких-либо иных долгосрочных последствий.
— Согласен, — сказал Фердинанд, всё ещё удивлённый тем, что его книжный червь-гремлин планировал настоящее исследование. Обычно она просто пыталась найти самый быстрый способ завершить то, что пыталась сделать, или взваливала основную часть исследования на него или своих служащих и создавала конечный продукт. Конечно, возможно, она планировала сделать то же самое и в следующем году. — Мы не можем рисковать тем, что другие узнают об источнике твоей божественной маны. Вероятно, будет лучше, если ты вернёшься в Александрию, раз ты завершила свои занятия.
Вердекраф нахмурился на него.
— Это подводит нас к следующему вопросу — вашей церемонии звездного сплетения. Возможно, ей лучше остаться на весь учебный семестр. Уверен, мне не нужно говорить вам, как плохо это отразилось бы не только на вас и Александрии, но и на мне, если бы воплощение Местионоры приняла бремя Гедульрих за год до того, как она смогла бы начать укладывать волосы.
— Разумеется, я знаю, — резко ответил Фердинанд, чувствуя, как теплеют уши. — Меня не было на церемонии звездного сплетения, и мы не подписывали контракт. Это была просто мера, которую Богам пришлось предпринять, чтобы сохранить плетение.
То, как Розмайн слегка опустила голову, разрывало ему сердце, но что ещё он мог сказать, когда сам Зент только что выразил опасение, что он призовет зиму раньше осени? К тому же она ведь тоже не считала их женатыми, иначе представилась бы как его жена, а не невеста, когда они встретились на её четвёртом году обучения.
Спустя мгновение она сказала:
— У меня всё ещё есть совместные исследования с Аренсбахом. Раймунд терпеливо ждал, пока я закончу занятия, и, вероятно, уже не так терпеливо ждал моего возвращения из прошлого. Это также единственное время, когда я могу видеть брата и сестру, а Вильфрид только начал общаться.
Вздохнув, Фердинанд постучал пальцами по вискам и закрыл глаза. Из неё всё ещё исходила божественная аура, так что существовала вероятность, что любое зелье, которое она сварит, будет наполнено лишним Хаосом, что даст неожиданные и совершенно нежелательные результаты. Однако она доказала свою способность сдерживать стихию, когда восстанавливала место сбора в Дункельфегере, ведь ни один из их ингредиентов не оказался чрезмерно ядовитым.
— Вернись в Александрию на пару дней, чтобы попрактиковаться в смешивании и убедиться, что ты способна контролировать количество Хаоса, которое вливаешь в него, а затем можешь возвращаться. Это приемлемо?
Все кивнули.
— Тем не менее, — вмешалась Зиглинда, — весть о вашей истинной церемонии звездного сплетения вскоре непременно распространится. Насколько я понимаю, подробное описание вскоре окажется в руках госпожи Элантры, если уже не оказалось, и я ожидаю, что мы увидим его изображение, напечатанное в Эренфесте, прежде чем Шуцерия в следующий раз опустит свой щит. Вам придётся быть внимательнее к своим действиям, чем когда-либо.
— Я осознаю это, — сказал Фердинанд, сдерживая раздражение. Он хотел спросить, когда это он вёл себя на публике так, чтобы люди усомнились в его самоконтроле, но придержал язык. Вердекраф ещё не пробыл Зентом полного года, и ему только что пришлось пережить, как богиня времени завладела телом его дочери и похитила будущего Ауба Александрии. Было понятно, почему он и Зиглинда проявляют чрезмерную осторожность.
По крайней мере, он пытался убедить себя в этом. Это, однако, не помогало унять его досаду, особенно учитывая, что предупреждение ему наверняка понадобится, когда шок от всего произошедшего сойдёт на нет.
После ещё нескольких обменов репликами им наконец позволили уйти. Когда они вернулись в общежитие, Розмайн объявила, что вернётся в Александрию на пару дней, и призвала всех продолжать усердно работать. Затем она слегка потянула Фердинанда за рукав, и, сдержав вздох, он сказал:
— С нетерпением жду, как вы покажете себя на турнире герцогств в качестве герцогства, занимающего третье место.
— Да, Ауб Александрия! — ответили они, и несколько человек побледнели при его словах. Возможно, эти слова заставят их приложить больше усилий, чтобы не разочаровать его.
Они телепортировались обратно в замок, и Фердинанд не знал, что делать дальше. Хотя наверняка накопился значительный объём работы, требующей его внимания, вместе с бесконечным списком запросов на встречи, ему также нужно было присутствовать, когда Розмайн начнёт экспериментировать с маной Хаоса, текущей в ней. Учитывая её потенциал для создания яда, он не мог доверить это никому из их служащих. Оставалось только одно, хотя он и не желал тратить драгоценное время, которого у них и так было мало для исследований.
— Розмайн, — сказал он, — ты можешь провести день за чтением. Я заберу тебя позже, чтобы начать исследования.
Её глаза загорелись, но затем сузились от подозрения. — И пока я отдыхаю, чем ты планируешь заниматься?
— Чем же ещё? — вздохнул он. — Мне нужно разобраться с накопившимися делами. Как только они будут в приемлемом состоянии, мы сможем начать практиковаться в контроле божественной маны.
Её губы растянулись в любезной улыбке, когда она сказала:
— Я премного благодарна за предложение, но вместо этого помогу тебе в кабинете. Меня здесь не будет долго, так что нам нужно использовать всё доступное время.
Тотчас отвернувшись от него, чтобы предотвратить любые возражения, она сказала:
— Хартмут, пожалуйста, возвращайся в храм. Я знаю, что Церемония Посвящения уже должна быть завершена, но есть и другая работа, не так ли? Аннализа, пожалуйста, подойди в кабинет, чтобы получить работу, которую ты сможешь взять с собой в своё поместье. Кларисса, вызови Мюриэллу, Квинтуса, Кристофа и Сириуса из академии, чтобы они помогли в ближайшие два дня. Они все завершили свои занятия.
— Прошу прощения, госпожа, — сказала Кларисса, — но не могли бы вы сперва оценить объём работы, прежде чем вызывать студентов из академии? Уверена, что работы меньше, чем вы думаете.
Фердинанд не понимал, как это возможно. И всё же она была права: следовало проверить, сколько работы накопилось, прежде чем заставлять студентов возвращаться из академии. Они вошли в кабинет и обнаружили, что большинство служащих замка усердно трудятся, во главе с Себастьяном, одним из высших дворян, нанятых в самом начале. Все они расширили глаза и уставились на Розмайн, как только та вошла в комнату.
— Ауб Александрия! Госпожа Розмайн! — объявил Себастьян, и его тон был тревожно почтительным, заставив всех опуститься на колени. — Мы рады видеть, что вы оба вернулись.
Фердинанд приказал всем встать и вернуться к работе, игнорируя их благоговейные взгляды на свою невесту (по сути жену), и осмотрел комнату. Стопок дозечек было предостаточно, но то, что ждало его на столе, было ничтожно малым по сравнению с ними.
Себастьян проследил за его взглядом и объяснил:
— Приношу извинения. Я знаю, что вы предпочитаете лично проверять документы, но учитывая ваше беспрецедентное отсутствие в связи с ответом на призыв Зента, мы решили завершить работу, не требующую вашего непосредственного одобрения, вместо того чтобы откладывать её до вашего возвращения. У меня здесь есть список и краткие сводки всех документов, которые обычно попадали бы на ваш стол. — Он указал на небольшую стопку досок в углу с виноватой улыбкой. — Если вы всё же пожелаете просмотреть какие-либо из них, — сказал он, — я буду более чем рад их принести. Могу ли я предложить сначала ознакомиться с документами, всё ещё ожидающими вашего одобрения?
Пока Фердинанд стоял в ошеломлённом молчании, внимание Себастьяна тотчас переключилось на Клариссу, которая превозносила перед другими служащими божественность своей госпожи, дарованную ей, когда сама Богиня Времени призвала её в мир Богов. Большинство из них взирали на будущего Ауба Александрии с благоговением, что служило ещё одним доказательством устрашающей эффективности пары фанатиков.
Стремясь предотвратить дальнейшее поклонение, Розмайн тотчас начала распределять работу среди служащих и рыцарей, кроме Ангелики, которая, как всегда, изо всех сил следила, чтобы дверь никуда не делась. Спустя мгновение Фердинанд пришёл в себя и сел за стол, подтянув к себе дощечки. Некоторые требовали лишь беглой проверки, чтобы убедиться в правильности информации, так что работа шла быстро. У него оставалась лишь горстка, когда Юстокс отвлёк его на ужин с Розмайн.
За трапезой они обсуждали планы, как проверить её контроль над божественной маной, занимаясь зельеварением. Когда он упомянул, что ей стоит сливать избыток божественной маны в магические камни, она наклонила голову и обеспокоенно приложила ладонь к щеке.
— Не создаст ли это… других проблем? — спросила она, намекая на ядовитую природу чистого Хаоса.
— Посмотрим, — сказал он, пожав плечами. Он никогда не слышал о ядовитых магических камнях, хотя конечно, что угодно можно пропитать ядом. С Хаосом возможно всё. Он был уверен, что в этом есть некая предсказуемость, иначе результаты не были бы воспроизводимыми. К тому же, казалось, Хаос давал один из трёх результатов — противоположный ожидаемому, усиление или косвенно связанный эффект. Существовал некий фактор, определявший, какой из трёх вариантов получится, но он так и не выяснил, какой именно. Возможно, на этот раз работа с Розмайн приблизит его к ответу.
— Тогда давай смешивать в моей рабочей комнате, — сказала она, и брови Корнелиуса взметнулись до самых волос. — Я не хочу рисковать, загрязнив чужие ингредиенты, если не смогу должным образом сдержать божественную ману. Я пойду подготовлю её после ужина.
Им нужно было принять и другие меры предосторожности, например, носить маски и перчатки, блокирующие ману, при работе с творениями Розмайн. Это заставило его задуматься, не была ли она сейчас невосприимчива к яду, учитывая, что лишний Хаос бушевал в ней без каких-либо вредных последствий. Не было никакой возможности, чтобы благословения Верховной Пары перевешивали божественную ману Каосаифы, и всё же она была в порядке. Конечно, он никогда не стал бы проверять эту теорию, но вопрос всё равно жёг его.
Позже, проводив Розмайн, он отправился в свою тайную комнату, чтобы взять инструменты и ингредиенты, которые понадобятся ему для смешивания утром, и, как и ожидалось, она ждала его там. Как только он закрыл дверь, она пересекла комнату и бросилась в его объятия.
— Тебе правда нужно отдохнуть! — укорила она его. — Ты только что очнулся из юреве!
— Благодаря одному будильнику у меня нет выбора, кроме как отдыхать, — ответил он, пропуская пальцы сквозь её волосы. — Я лягу спать, как только закончу готовиться к завтрашнему дню.
— Смотри у меня! — фыркнула она. Затем прижалась к его груди и сделала долгий, глубокий вдох. — Твой запах так успокаивает. Когда я впервые почувствовала, что твоя мана исчезает, я переживала, что больше никогда не ощущу его и не почувствую этого тепла.
Он крепче обнял её, вспоминая панику, которую испытывал в те многочисленные моменты, когда думал, что может потерять её, и тот единственный, когда потерял.
— Я хорошо знаю это чувство.
Быстро обняв его, она поднялась на цыпочки и нежно поцеловала его в подбородок.
— Я просто хотела пожелать спокойной ночи, раз уж выпала такая возможность.
Когда она начала отстраняться, он притянул её обратно в свои объятия и прильнул губами к её губам, встретив её со всей страстью, рождённой из эмоций, обрушившихся на него с момента пробуждения. Как раз когда она оправилась от шока настолько, чтобы ответить ему, он отстранился.
— Спокойной ночи, Розмайн, — сказал он своим глубоким голосом, усмехаясь при виде дрожи, пробежавшей по её телу.
Её рот несколько раз открылся и закрылся в самой трогательной, совсем не подобающей леди манере, прежде чем она наконец запиналась сказала:
— С-спокойной ночи, Ф-Фердинанд. — Почти в забытьи она побрела к кругу телепортации и исчезла в золотых и чёрных языках пламени.
Усмехнувшись про себя, он вернулся к подготовке к утру.
На следующий день, как и планировалось, Фердинанд встретил Розмайн в её мастерской, и хотя Корнелиус выглядел недовольным, он не стал возражать.
— Начни с зелья восстановления, — сказал Фердинанд, войдя внутрь и снимая плащ, чтобы он не мешался, и надевая маску. — Смешивай как обычно, не пытаясь контролировать божественную ману.
Она приступила к работе, и благодаря второму кругу, экономящему время, быстро завершила зелье. Проверка капли на его анализаторе стихий показала, что в нём больше элемента Хаоса, чем обычно, хотя оно и не превратилось в яд.
— Вероятно, оно имеет какой-то изменённый эффект. Я проверю его позже.
— Ты же не собираешься пить зелье сам, правда?! — воскликнула она.
— Конечно, нет, — фыркнул он. — За кого ты меня принимаешь? Сначала я испытаю его на магических растениях и магических животных.
Она по какой-то причине отвела взгляд, но, вместо того чтобы разобраться с тем, что её смутило в его словах, вернулась к котлу и объявила, что приготовит ещё одно зелье, на этот раз сдерживая божественную ману. Результат всё ещё содержал очень незначительное увеличение Хаоса, но, согласно исследованиям, предоставленным Джервазио, этого было недостаточно, чтобы вызвать какие-либо изменения в поведении зелья. Он проверил каплю, чтобы убедиться, и Розмайн воскликнула:
— Ты что, с ума сошел?!
— Всё в порядке, — сказал он, отмахнувшись от её беспокойства. — Действует, как ожидалось. Теперь попробуй приготовить один из твоих магических инструментов для библиотеки, которые Раймунд разработал в прошлом году. — Она решила создать будильник, вспыхивающий цветами, и когда она активировала его, вся комната стала чёрной, как плащ самого Бога Тьмы, и она вскрикнула от удивления.
— Не двигайся, — сказал Фердинанд, замирая на месте. — Ты ранена?
— Нет, — ответила она. Судя по звуку голоса, она последовала его приказу.
— Дай мне... Ах!
Она деактивировала устройство, и свет снова вернулся в комнату. — — Ого, это было бы очень полезно для тех, кто любит спать в абсолютной темноте.
— Или как мера, дающая чувство защищённости от незваных гостей, если бы можно было создать ещё один инструмент, позволяющий владельцу видеть сквозь тьму, — сказал Фердинанд, беря инструмент, чтобы измерить его.
— Ты контролировала свою божественную ману, когда создавала его?
— Нет.
— Тогда создай второй.
Пока она смешивала, он проверил стихии нового инструмента и обнаружил, что Хаос превысил атрибут Ветра, но не Света.
Второй инструмент Розмайн действовал как положено, поэтому он перешёл к тому, чтобы она окрашивала магические камни, сначала всей маной из своего тела. Цвет не отличался от обычного, но беглого взгляда через его монокль было достаточно, чтобы доказать, что в нём полно Хаоса. Розмайн могла касаться его без последствий, о чём свидетельствовало то, что она держала его, чтобы окрасить, поэтому Фердинанд попросил её положить его на анализатор стихий. Количество Хаоса не превышало аспекты Света или Тьмы, что заставило Фердинанда задуматься, не дала ли Каосаифа ей ровно столько маны, чтобы она могла сдерживать стихию, но при этом сохранять божественное присутствие.
— Розмайн, создай следующий инструмент преимущественно из Хаоса, без Жизни, — потребовал он.
Когда она сделала это, она слегка нахмурилась.
— Ощущается странно.
Он взял его у неё и почувствовал некоторое беспокойство.
— Подозреваю, он немного ядовит, — сказал он, опуская его на анализатор стихий. Действительно, он был почти полностью из Хаоса, а значит, не было ни Света, ни Тьмы, чтобы сдерживать его. Поскольку Жизни не было, яд был чрезвычайно слабым.
Это создавало проблему. Он планировал, что она будет сливать избыток маны в магические камни, но наполнение их маной Каосаифы привело бы лишь к созданию ядовитых магических камней. Сам факт того, что магические камни можно отравить изнутри, был ужасающим сам по себе. — Тебе придётся жертвовать божественную ману основанию, — сказал он. — Оно отфильтрует аспект Хаоса и приведёт её в соответствие с моей собственной, так что мы не рискуем причинить вред. Давай, преврати этот магический камень в пыль.
Золотая пыль, к счастью, не была ядовитой.
— Похоже, ты достаточно хорошо контролируешь свою ману, — сказал Фердинанд, — хотя мне было бы спокойнее, если бы ты вернулась после пополнения основания, чтобы уменьшить количество, которое тебе приходится сдерживать.
Она одарила его сияющей улыбкой, обвивая его шею руками, и сказала: — Я же говорила, что со мной всё будет в порядке. У меня не возникло никаких проблем с восстановлением места сбора в Дункельфегере.
Поглаживая её волосы, он вздохнул и ответил:
— Всегда лучше действовать с осторожностью.
— Да, да, — пренебрежительно сказала она. Затем, уперев подбородок в его грудь, она подняла на него взгляд и спросила:
— Ты не думал о том, чтобы снова отрастить волосы?
— Нет.
— Почему нет?
Он отвёл взгляд и пробормотал: — Потому что через пару лет я выглядел бы как Джервазио.
Она несколько мгновений моргала, глядя на него, прежде чем надула щёки.
— А нельзя просто укладывать их иначе? Ну же! Ты выглядел таким [%&@$*] с косой!
— Я не знаю, что это за слово, — сказал он, — но у меня такое чувство, что мне следует ущипнуть тебя за щёки.
Она отпрыгнула от него, танцуя, прикрывая лицо руками.
— Это был комплимент! Это просто означает, что ты был очень, очень, очень привлекательным с длинными волосами!
— Следует ли мне понимать это так, что сейчас ты не находишь меня привлекательным? — спросил он, приподнимая бровь.
— Я не это имела в виду, и ты же знаешь! — надулась она. — Ты очень привлекателен. Просто с длинными волосами ты мог бы быть ещё более привлекательным.
Вздохнув, он покачал головой и сказал:
— С длинными волосами слишком много хлопот. К тому же у меня больше нет заколки, которой я раньше их закреплял.
Розмайн открыла рот и замерла. Он прочитал вопрос в её глазах — Вероника забрала её? Он ответил ей молчанием.
В её глазах заклубилась ярость, и огромное давление обрушилось на Фердинанда, заставив его поморщиться.
— Ой! Прости! Мне нужно успокоиться! Подожди! — Её страх лишь усилил боль, и его рот наполнился привкусом меди. Когда он закашлялся, из уголка его рта потекла кровь и закапала на мантию.
Это зрелище распалило её эмоции ещё сильнее, и в панике она распахнула дверь, вытолкнула его наружу, выкрикивая извинения, и захлопнула дверь за ним.
— Господин?! — воскликнули Юстокс и Экхарт, и первый шагнул вперёд с платком. Фердинанд отказался от него, предпочтя вытереть кровь собственным.
— Похоже, ей не помешало бы попрактиковаться в контроле над эмоциями, пока она обладает божественной маной, — сказал он, не в силах скрыть усталость в голосе.
— Что её так расстроило? — спросил Корнелиус, чей встревоженный взгляд был прикован к двери.
Покачав головой, он дал самый короткий ответ, правдивый и способный удовлетворить их любопытство:
— Вероника.
В глазах всех вспыхнуло понимание.
— Я до сих пор не могу поверить в то, что она сделала, — сказал Корнелиус. — Я знал, что она говорила, что сделает ради вас что угодно, но чтобы Сокрушить госпожу Веронику?
— Каким Богам мне молиться и как долго, чтобы получить шанс увидеть, как моя маленькая сестра заставила эту змею кашлять кровью? — спросил Экхарт, вероятно, не в первый раз.
Янрик вздохнул и прижал ладонь ко лбу.
— Если повезёт, ни один из Богов не внемлет такой молитве.
— Как бы то ни было, — сказал Фердинанд, — любая потеря контроля с её стороны, очевидно, представляет угрозу для всех, кто находится рядом с ней.
— Простите меня, Ауб Александрия, — сказала Лизелетта, — но, если позволите, в академии у госпожи Розмайн будет мало вещей, способных распалить её эмоции до такой степени, пока у неё будет возможность убедиться, что с вами всё в порядке.
Значит, то, что он вернул ей имя, уже не было секретом. Да и забрать его обратно после вчерашнего разговора было невозможно. Постучав пальцем по виску, он сказал:
— Лизелетта, Матиас, останьтесь. Остальные — выйдите.
Давно пора было узнать, что происходило с Розмайн, когда его не было рядом.