— Что значит «из предыдущего плетения»? — спросила Розмайн, широко распахнув глаза.
Фердинанд глубоко вздохнул, опустил голову и объяснил:
— Я прожил то плетение, пока Дрефангуа не распустила его. Боги вернули меня в определённый момент прошлого, чтобы я мог исправить ошибку в предыдущем плетении.
Она села рядом с ним на скамью, застыв от потрясения. Ему хотелось спросить, о чём она сейчас думает, но в то же время он боялся услышать ответ. Неужели теперь она презирает его за то, что он всё от неё скрывал? Ей противно находиться рядом с ним? Неужели она чувствует, что больше не знает, кто он такой?
— Значит, мои сны… Воспоминания… Они настоящие, правда?
Он снова выпрямился:
— Возможно. Что именно ты помнишь?
Её глаза были полны такой печали, что у него разрывалось сердце. Неужели у неё совсем не осталось счастливых воспоминаний? Неужели Местионора передала ей лишь те воспоминания, которые она подавила, захватив тело Розмайн?
— Я многое помню, — наконец ответила она.
Он подумал, как бы вытянуть из неё ещё несколько ответов, а затем спросил:
— Что последнее ты помнишь?
Обхватив себя руками, Розмайн сгорбилась и прошептала:
— Как Детлинда убивает тебя, а я стою рядом и не могу ничего сделать.
— Она меня не убила, — сказал он, закрыв глаза, чтобы не видеть этого горького воспоминания.
— Я видела это каждую ночь с тех пор, как очнулась после юреве! — возразила она. — Ты хочешь сказать, что это воспоминание — ложь? Что это всего лишь глупый кошмар?
— Нет, — сказал он. — Я не это имел в виду. Просто у неё не получилось.
— Но как? — спросила она, умоляюще глядя на него, словно надеясь избавиться от своей боли. — Как ты выжил?
Сколько ей рассказать? Неужели просто сейчас излить ей душу? Было бы так приятно больше не нести в одиночку груз прошлого плетения, но ей всего двенадцать. Ну, тринадцать. В любом случае она ещё совсем ребёнок, а трагедий было так много… очень много. Что, если рассказ о событиях, из-за которых у неё появилась боязнь магических камней, спровоцирует её и в этом плетении? Какой вообще смысл рассказывать ей о событиях, которые больше не могут произойти?
Он решил ограничиться простой правдой:
— Ты меня спасла.
— Я? — ахнула она. — Как? Ты был в Аренсбахе, в комнате восполнения основания. Я не могла туда попасть.
— Ты телепортировалась с Книгой Местионоры и нашла способ проникнуть внутрь.
— Нельзя просто «найти способ»! — закричала она. — Нужно быть зарегистрированной! Не нашлось бы никого, кто мог бы или захотел сделать это для меня! Что ты от меня скрываешь, Фердинанд?
Тяжело вздохнув, он покачал головой, признавая поражение:
— Ты украла основание и стала Аубом Аренсбаха. После этого ты смогла попасть в комнату восполнения основания. Пожалуйста, больше ни о чём меня не спрашивай. Это неприятное воспоминание.
Они снова замолчали, не желая смотреть друг на друга. Наконец Розмайн спросила:
— Какую ошибку тебе нужно было исправить?
Он стиснул зубы и сжал кулаки, пытаясь справиться с мучительной болью, нахлынувшей от этого воспоминания:
— Я подвёл тебя.
Она вдохнула, собираясь задать ещё один вопрос, но остановилась. Несколько мгновений спустя дрожащим голосом спросила:
— Это… это был мой магический камень? Поэтому, прикоснувшись к нему, я увидела воспоминания о другой себе?
Жгучий ком в горле не позволил ему заговорить, и он предпочёл промолчать. С тех пор как он вернулся, прошло пять лет — пять лет с тех пор, как она умерла у него на руках. Как долго он будет оплакивать женщину, сидящую рядом с ним? Это была не та Розмайн, но она всё ещё оставалась его Гедульрих. Этого должно было быть достаточно, но почему же боль всё ещё так глубоко его терзала?
— Да, пожалуй, на этот вопрос можешь не отвечать, — сказала она, когда её тело сотрясла сильная дрожь.
Боги, неужели он вызвал у неё фобию?
Нет: глядя себе на колени, она ясно видела магические камни в клетке, прикреплённом к её поясу, и никак на них не реагировала.
С облегчением вздохнув, он решил сменить тему:
— Что ещё ты помнишь?
Она молчала целую вечность. После самого мучительного ожидания в жизни Фердинанда она сказала:
— Я помню, что была в теле маленького ребёнка, но почему сейчас я такая? — Она обвела рукой своё тело.
— Я попросил Богов дать тебе здоровое тело, которое будет развиваться в соответствии с твоим возрастом. С такой сжатой маной ты вообще не должна была бы расти, но, похоже, благословению Анвакса всё равно, как работают мана и логика.
— А, понятно.
В каком месте это вообще имело смысл?!
— Мои воспоминания немного перемешались, — сказала она. — Я не могу понять, к какой временной линии относятся некоторые из них. Например, у меня есть два разных воспоминания о том, как мы все ели рыбу, но я не знаю, какое из них относится к этой временной линии, а какое — к другой.
— Есть и много пробелов. Я помню, как ходила в библиотеку дворянской академии, но о подземном архиве у меня осталось только одно воспоминание. Это было тогда, когда Шварц и Вайс отвели меня к Грутрисхайту, но я не смогла пройти через барьер, потому что не была зарегистрирована как член королевской семьи. Я… помню, как колотила по нему кулаками и плакала, потому что если бы я не получила книгу, ты бы умер. Я… не помню, в чём была причина. Ты случайно не знаешь?
Это было наказанием за чужие преступления, совершённые Детлиндой, но он не видел смысла добавлять к уже имевшимся у неё воспоминаниям ещё и дурные.
— В конце концов, это не имело значения, — сказал он. — Этого не произошло, так что лучше не зацикливаться на этом.
Похоже, этот ответ её не удовлетворил, но она промолчала.
— Что ещё ты помнишь? — подсказал он.
— Это не имеет значения, ведь этого всё равно не произойдёт. Так что лучше не зацикливаться на этом, — фыркнула она.
Ну и девчонка! Тяжело вздохнув, он сказал:
— Тебе недостаточно страданий? Ты ещё просишь меня добавить к ним новые дурные воспоминания? Не лучше ли тебе радоваться, что от некоторых из них ты хотя бы избавлена?
Она замолчала и долго смотрела на свои колени:
— Большинство из них — это мелочи, которые я не могу связать с определёнными событиями, — призналась она. — Помню, как Сильвестр сказал мне, что я больше не могу тебе писать, потому что это выглядит плохо. Ещё я помню, как превратила чёрный щит Дункельфегера в золотой песок.
— А, так вот откуда взялся план атаковать его двумя копьями Лейденшафта.
— Да, я знала, что это сработает. Только не могу толком вспомнить, почему мы играли в диттер.
— Ещё я помню, как плакала одна в своей тайной комнате, и как плакала матушка, но не могу вспомнить почему. Что касается важных событий… Например, как меня обручили с моим братом, как Сильвестр попросил не подниматься в рейтинге, как ты уехал в Аренсбах, как принц Анастасий и принцесса Эглантина заставили меня посетить все святилища, чтобы использовать меня для получения книги, как я присутствовала на свадьбе принца Сигизвальда и как меня обручили с этим безкнижным негодяем.
Фердинанд не удержался и рассмеялся.
— Эй! — надулась она. — Ничего смешного!
— Согласен, — сказал он. — Но сама формулировка…
— В той временной линии качество моих женихов всё ухудшалось и ухудшалось, — вздохнула она.
— Вот как? А что насчёт качества твоего жениха в этой временной линии? — спросил он с лёгкой усмешкой.
Она улыбнулась и сказала:
— Ну, ты ведь подарил мне целую библиотеку.
Затем её лицо омрачилось:
— Но разве ты не подтолкнул меня к этому в некотором роде?
У него всё упало внутри, и он не смог найти слов.
— Мне было девять, — сказала она, — и я только что провела целый год в юреве. Я была очень уязвима эмоционально, а ты показал мне то, чего больше всего желало моё сердце, всего за несколько колоколов до того, как Сильвестр более или менее объявил о нашей помолвке. Тебе не кажется, что это немного… — Она отвела взгляд, плотно сжав губы.
Он хотел оправдаться, сказать, что несколько раз спрашивал её, действительно ли она согласна, что делал это ради её же защиты и что было необходимо оставить её в Эренфесте, но ни одно из оправданий не слетело с его губ.
Что же он натворил?
Обхватив голову руками, он зажмурился, пытаясь понять, как всё исправить. Он хотел сказать, что не собирался ею манипулировать, но на самом деле именно это и делал. Всё, что он предпринял после возвращения, было направлено на то, чтобы подстроить события под свои желания, включая помолвку с Розмайн.
В конце концов он смог произнести лишь:
— Прости меня, Розмайн.
Она вздохнула и принялась перебирать различные вещи, висевшие у неё на поясе.
— Я понимаю, почему ты так поступил, — сказала она. — Ты всегда умел манипулировать ситуациями и людьми, чтобы добиться нужного результата. Думаю, это следствие твоего воспитания. Наверное, это помогло тебе выжить в детстве.
Это… было правдой, хотя ему и не хотелось об этом думать.
— Но это не значит, что так можно было поступать, — продолжила она. — Я не шахматная фигура, которую можно передвигать по твоей прихоти.
— Прости… — пробормотал он.
— Посмотри на меня.
Он не хотел этого делать.
— Фердинанд. Посмотри на меня.
Он на несколько мгновений зажмурился, собираясь с духом, а затем повернулся к ней. Она была сильной и решительной, но глаза всё ещё выдавали её страх:
— Фердинанд, я понимаю, почему ты поступил именно так. Я понимаю, почему ты тогда манипулировал Матиасом, Лоуренцем и остальными, чтобы они посвятили мне свои имена. Я понимаю, почему ты обручился со мной ещё до того, как я отправилась в дворянскую академию, и почему сделал так много всего. Ошибка была не в причине, а в способе.
— Однажды я стану твоей женой. А значит, мы будем партнёрами. Если хотим быть счастливыми, нам нужно работать вместе. Я хочу, чтобы ты мне доверял. Не манипулируй мной. Посвящай меня в свои планы. Обсуждай со мной свои замыслы. Давай принимать решения вместе, а не друг за друга, хорошо?
Она была намного лучше, чем он заслуживал. После его поступков она должна была порвать с ним, как в предыдущее плетение поступила с Трауготом. Более того, если бы он наблюдал за происходящим со стороны, то отругал бы её за излишнюю мягкость и за то, что она снова оставляет себя открытой для эксплуатации. Почему она верила, что он не продолжит поступать по-старому? Он прожил так больше тридцати лет, но она верила, что он способен измениться.
Что ж, возможно, он и правда мог. Ради неё. Но он не питал иллюзий насчёт того, что это будет просто или произойдёт за одну ночь. Это станет долгим процессом. Ему придётся избавиться от привычек, которые помогали ему выживать, и заставить себя научиться открываться другому человеку. По-настоящему открываться. Он был готов показать ей воспоминания, которые раскрыли бы многое из того, что он отчаянно хотел сохранить в тайне, но это было необходимо, а не являлось его выбором. Это была не та искренность, которую она искала.
— Я… постараюсь, — сказал он. — Но тебе нужно будет сообщать мне, если я начну… возвращаться к старым привычкам.
Она тепло и горько улыбнулась:
— Обязательно.
Он понимал, что эта беседа не исправила всего. Он знал, что совершённое им было непростительно и что со временем она может начать ненавидеть его за то, как он поступал на протяжении последних пяти лет, но, по крайней мере, она дала ему шанс. Он хотел держаться за этот шанс всеми фибрами души.
— Так… — сказала она. — Есть какие-нибудь планы, которые ты сейчас обдумываешь?
Он рассмеялся, чувствуя, как напряжение наконец спадает:
— Несколько. Обсудим их в другой раз.
Она нахмурилась, прищурившись. Внимательно его изучив, она сказала:
— Ладно, но не вздумай притворяться, будто забыл! Наверное, это будет после моего возвращения из дворянской академии, да?
— Да, — сказал он. — Наверное, тогда.
Ему нужно было решить, какими планами поделиться с ней. Сможет ли он рассказать ей о масках, предназначенных для защиты от
смертельного яда, не вызвав у неё боязни магических камней? А как насчёт его планов захватить Александрию? Она всё ещё была ребёнком, и ему было трудно понять, с чем она способна справиться, а с чем нет. Он не хотел становиться источником новых кошмаров для неё.
Они некоторое время сидели в тишине. Атмосфера между ними стала более непринуждённой, чем прежде, но всё ещё оставалась слегка напряжённой. Через некоторое время Розмайн зашевелилась. Она опустила взгляд и начала перебирать пальцами:
— Так… В этом плетении ты многое меняешь.
Он подавил первоначальное желание уклониться от ответа:
— Да, — признался он.
Она заметалась взглядом по комнате, словно собиралась с духом, чтобы что-то сказать. Наконец она плотно сжала губы, зажмурилась и спросила:
— Ты думал о последствиях своих поступков? Или о том, чтобы взять за них ответственность?
Значит, она уже его ненавидела. Так и следовало ожидать. Он не заслуживал ничего другого:
— Конечно, — сказал он, решив быть честнее, чем был бы ещё два колокола назад. — Я тщательно обдумывал каждый свой шаг, пытаясь предотвратить одни события и позволить другим произойти.
Она сердито нахмурилась:
— Тогда почему ты не попытался спасти Вильфрида? У тебя была такая возможность.
Он покачал головой и закрыл глаза:
— Единственный способ помочь ему в краткосрочной перспективе — силой захватить трон. Думаю, ты понимаешь, почему это было бы ужасной идеей. Если бы ты только подождала, проблема, скорее всего, решилась бы сама после расследования в Аренсбахе.
— Нет, не решилась бы. Королевская семья не позволит Великому Герцогству рухнуть, особенно тому, которое оказалось на стороне победителей. В худшем случае они казнили бы госпожу Георгину и позволили Детлинде занять её место, поскольку она, вероятно, не участвовала в подготовке заговора. Это лишь заставило бы их ещё сильнее настаивать на помолвке Вильфрида.
— Мы тоже не могли позволить себе ждать. Наш план во многом зависел от того, чтобы воспользоваться вспыльчивым характером господина Лестилаута, а в этом году он выпускается. Как будущий Ауб, он благодаря своей подписи имеет гораздо большее влияние на контракт, чем Ханнелора.
Фердинанд удивлённо моргнул. Он не считал помолвку Вильфрида приоритетной задачей, поскольку к тому времени собирался сделать так, чтобы Розмайн заняла Аренсбах. Розмайн об этом не знала и потому сама разработала план его спасения, но он не ожидал, что план окажется настолько продуманным. Впрочем, учитывая, что Шарлотта взяла на себя руководство, удивляться этому ему, наверное, не стоило.
— Эй! — возмутилась она. — Я знаю, о чём ты думаешь! Я тоже умею строить планы, знаешь ли! Я не всегда бросаюсь вперёд с сырыми идеями!
— Полагаю, такое случалось раз или два, — признал он, отчего она надула свои пухлые щёки, которые так и просились, чтобы их ущипнули.
— И всё же, — сказала она, — ты мог спасти его, но вместо этого рассердился на нас за то, что мы это сделали.
— Разумеется, рассердился! — сказал он. — Ты поставила Шарлотту, нашего будущего Ауба, под удар, открыто бросив вызов королю, и не сказала ни слова никому из нас! Ты даже не предупредила нас заранее, чтобы мы успели отправить тебе необходимую поддержку. Как ты вообще успела смешать столько магических инструментов, чтобы так терроризировать Дункельфегер?
Она наклонила голову:
— Большинство из них я смешивала вместе с тобой, разве нет?
Он потрясённо поднял брови.
Его переиграли.
Похоже, не только он умел манипулировать в этих отношениях.
Вздохнув, он убрал волосы со лба и прислонился к стене:
— Не позволяй тому, что я сейчас скажу, покинуть эту комнату, но… это звучало как отличный диттер.
— Эхехе! Я должна благодарить за это тебя и Экхарта! Все эти беседы о твоих прошлых играх и совместном создании инструментов очень помогли нам разработать неплохую стратегию. О, а ещё Вильфрид играл с тобой и Сильвестром в гевиннен. Это тоже помогло.
— Что?! — спросил он, подавшись вперёд и свирепо глядя на неё. — Эти игры были лишь подготовкой к этому?!
Его переиграли.
И кто же? Сам Вильфрид.
Он внезапно почувствовал необходимость переосмыслить всю свою жизнь.
В наступившей короткой тишине настроение снова изменилось. Розмайн неловко пошевелилась и спросила:
— Фердинанд, можно тебя кое о чём спросить?
— Можно, но я не обещаю, что отвечу.
Она заёрзала ещё сильнее. Наконец, собравшись с духом, она спросила:
— Ты обручился со мной, потому что чувствовал себя виноватым?
— Что? — Он попытался заглянуть ей в глаза, чтобы убедиться, что она не разыгрывает его, но она отвернулась. Впрочем, по тому, как опустился уголок её рта, было понятно, что она спрашивала всерьёз. — Нет, — сказал он. — Я… признаю, что испытываю сильное чувство вины, но не оно побудило меня просить твоей руки.
Она по-прежнему не смотрела на него и спросила:
— Тогда что же?
Стиснув зубы, он отвернулся от неё. Сердце испуганно колотилось, а уши пылали от смущения. Как он мог сказать ей правду, если она всё ещё была ребёнком?
— Пожалуйста, не заставляй меня говорить об этом с той, которая всё ещё находится в расцвете лета, — взмолился он.
После долгой паузы она сказала:
— Хорошо. Но ты ведь обещаешь, что когда-нибудь расскажешь?
— Да, обещаю. — Он не думал, что это будет легко даже после того, как она вырастет, но всё же сможет заставить себя произнести эти слова. Возможно, когда они обменяются магическими камнями, он сможет назвать её своей Богиней всего сущего.
Свет начал мигать, и Фердинанд вскочил на ноги, прежде чем предложить Розмайн исцеление Лонгшмер:
— Ну же, ты успокоилась, а мы пробыли здесь слишком долго.
Она кивнула и распахнула дверь.
По ту сторону стоял Сильвестр, и на его лице смешались тревога, недоверие и толика гнева.
Фердинанд тяжело вздохнул и потёр висок.
Ночь обещала быть долгой.