Фердинанд попросил меня рассказать ему о том, как отправилась в прошлое, чтобы встретиться с Зентом. Я собиралась рассказать ему ещё после турнира герцогств, но об Адельберте говорить наотрез отказалась. Он любил своего отца. Мало что могло так смягчить его взгляд, как разговор о тех драгоценных ночах, которые он провёл вместе с отцом на турнирах герцогств, когда учился в академии. Он даже решил пожертвовать своей жизнью и перебраться в Аренсбах, лишь бы не нарушать обещание, данное отцу. Вот насколько важен был для него этот человек.
Я ни за что не собиралась рассказывать ему правду об Адельберте. Это было бы слишком жестоко.
— Хорошо. Я расскажу, что произошло, но только о той части, которая касается Зента, — сказала я, пытаясь пресечь любые вопросы на столь болезненную тему.
Он прищурился и поднял руку, чтобы постучать себя по виску, но внезапно замер, оставив её висеть в воздухе. Рука медленно опустилась ему на колено, а лицо начало искажаться. Морщина между бровями стала глубокой, как ущелье, уголки губ опустились, словно он изо всех сил старался не дать им задрожать, а челюсть напряглась. Затем его нос и глаза покраснели, а дыхание стало коротким и неровным.
Мысль о том, что мне сейчас, возможно, в четвёртый раз за одну из двух моих жизней в Юргеншмидте, придётся увидеть, как Фердинанд плачет, повергла меня в ужас. На этот раз виновата была я. Я сделала что-то, что причинило ему такую сильную боль, что это буквально довело его, идеального дворянина, до слёз.
С помощью усиления тела я в мгновение ока преодолела разделявшее нас расстояние, обхватила его голову руками и притянула к себе, пытаясь успокоить. От моего прикосновения он замер, а значит, мне хотя бы удалось ненадолго отвлечь его от боли.
— Фердинанд? Что случилось? — прошептала я, боясь, что даже этого окажется достаточно, чтобы он утратил хрупкое самообладание.
Несколько мгновений он молчал. Я чувствовала, как у моей груди двигалось его горло: он несколько раз тяжело сглотнул, а затем хриплым, дрожащим шёпотом спросил:
— Мой отец ведь не хотел забирать меня, правда?
Фердинанд был прав насчёт меня. Я была идиоткой. Я ругала себя, чувствуя, как нестерпимая боль в его словах пронзает мне сердце. Как я могла убедить себя, что мой гениальный жених не догадается, что именно я пытаюсь скрыть, лишь потому, что не упомянула его отца напрямую?
Я крепче обняла его, стараясь передать ему своё тепло и утешить разбитое сердце. Я не могла по-настоящему понять, что он чувствовал. Во всех моих жизнях родители хотели, чтобы я была рядом. Но я видела, насколько острой, глубокой и всепоглощающей была его боль.
И всё это сделала с ним я. Своими необдуманными словами я заставила его так себя чувствовать.
Рукав возле его лица начал намокать, и я поняла, что он проиграл битву эмоциям — слишком сильным и мучительным, чтобы их сдержать. Он развернулся в кресле, усадив меня между коленями, чтобы притянуть ещё ближе, уткнулся лицом мне в грудь и отчаянно вцепился пальцами в спинку моего платья. Передняя часть платья постепенно становилась всё влажнее, а с его дрожащих губ сорвался тихий, жалкий всхлип.
Я больше не могла. Я старалась держаться стойко, изображая силу, в которой он мог бы искать утешение. Но этот разрывающий сердце звук разбил мою хрупкую маску и разрушил мою отчаянную попытку сдержать слёзы. Они закапали на его светло-голубые волосы, когда я положила лоб ему на макушку. Мне так много хотелось сказать, но голос не мог вырваться из горящего горла. Впрочем, это было даже к лучшему. Пока я старалась удержать ману Каосаифы, я всё равно не смогла бы подобрать правильные слова.
Наконец беззвучные рыдания Фердинанда стихли, сменившись прерывистыми судорожными вдохами, а пальцы, вцепившиеся в спинку моего платья, разжались. Однако я продолжала обнимать его, пока он не отстранился, опустив голову. Прежде чем я успела спросить, всё ли с ним в порядке — хотя это был бы глупый вопрос, ведь очевидно, что нет, — он создал штап и применил вашен к своему лицу.
— Розмайн, — тихо прохрипел он, — мне неловко просить тебя об этом, но ты не могла бы исцелить мои глаза?
— Конечно, — ответила я, чувствуя, как сжимается сердце. Он не поднял головы, пока я не протянула руку, не прикрыла ладонью его глаза и не произнесла короткую молитву. После этого он поднял голову и поморщился.
— Прошу прощения, — пробормотал он, направляя штап мне на грудь. Мгновение спустя он вашеном смыл оставшиеся следы выплеснувшихся эмоций. Затем протянул руку и исцелил мои глаза. — Это было… неподобающим поведением, — пробормотал он.
— Не смей! — огрызнулась я, заставив его вздрогнуть. — Не извиняйся за то, что выражаешь свои чувства!
Я взяла его лицо в ладони, чтобы он не мог отвести от меня взгляд.
— Я твоя невеста, а это твоя тайная комната. Здесь можешь оставить дворянские манеры и быть собой: переживать свои чувства, говорить, что думаешь… Не так давно ты бы выставил меня отсюда, лишь бы я не увидела, как ты плачешь, разве нет? Но только что ты открылся мне, вместо того чтобы оттолкнуть меня. Для меня это значит очень много, так что не смей извиняться или унижать себя. Понял?
Он медленно кивнул, широко раскрыв глаза и слегка приоткрыв рот.
— Хорошо.
Я погладила его по щеке и прошептала:
— Спасибо, что доверился мне, Фердинанд.
Его рука накрыла мою. В его глазах я увидела отблеск безысходного отчаяния и твёрдо сказала:
— Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был рядом со мной. Что бы ни случилось, Фердинанд, пожалуйста, помни: ты нужен мне и всегда будешь нужен.
Тот, кто не знал его, решил бы, что я его разозлила: настолько сильно он нахмурил брови. Но я знала, что он был просто подавлен и с трудом осмысливал всё происходящее. Наконец он обхватил одной рукой мою талию, а другой подхватил меня под коленями, усадил к себе на колени и притянул к себе.
— Спасибо, Розмайн, — пробормотал он, прислонившись лбом к моему.
Я знала, что ему всё ещё больно. Эта ужасная правда, возможно, всегда будет причинять ему боль. Мои слова не принесут перемен, но я надеялась, что они станут для него утешением в самые мрачные минуты Тьмы, когда танец посвящения его мыслей грозил поглотить его.
К тому времени, как на его лице снова появилась привычная бесстрастная маска и он отстранился от меня, его ноги, вероятно, уже затекли. Однако, когда я попыталась сесть рядом, его рука на моей талии сжалась крепче, удерживая меня на месте. Хихикнув, я спросила:
— Тебе не неудобно? Я уже не такая лёгкая, как раньше.
— Всё нормально, — заверил он. — А теперь расскажи мне, что произошло с Зентом.
Мне очень хотелось, чтобы вместо этого он позволил мне сесть рядом и рассказать эту историю, но я понимала, что ему нужно утешение. Со вздохом я вспомнила, как ездила спасать Фердинанда из дворца Адальгизы, и стала решать, о чём ему рассказывать, а о чём умолчать.
* * * *
Юный красавец Фердинанд протянул ко мне руку, и он сам вместе с окружавшим его лесом начал растворяться в жёлтом свете. Прежде чем я успела ему ответить, он исчез, и я снова оказалась в белой пустоте. Божественное присутствие за моей спиной было таким же сильным, как в первый раз, когда я вошла в мир богов, но теперь оно давило на меня не так сильно. Вероятно, это было благодаря мане Каосаифы. Этот маленький подарок очень пригодился, когда я подавляла того идиота, пытавшегося убить Фердинанда.
Было до боли тяжело видеть, как любимый мной человек смотрит на меня с таким подозрением, но ещё хуже было всепоглощающее смущение, от которого я едва не корчилась на земле.
Ах! Как я могла допустить столько ошибок?! Матушка будет так мной разочарована! Если Фердинанд всё вспомнит, он прочитает мне такую лекцию, что потом от моих щёк ничего не останется! Надеюсь, Дрефангуа не вернёт ему воспоминания. Хотя было бы очень грустно, если бы он совсем не помнил, как провёл со мной те три дня. Но мои щёки…!
Пока я пыталась решить, что будет хуже — ущерб, нанесённый моим чувствам или моим щекам, — богиня времени назвала меня по имени — по моему настоящему имени.
— Майн, поздравляю. Тебе удалось залатать тот перерыв в… нити Фердинанда. — Произнося имя моего жениха, она замялась, очевидно всё ещё думая о нём как о Квинте.
— Теперь ты вернёшься в его шестую весну, — объяснила она. — Тебе нужно будет попросить Зента призвать отца Фердинанда, чтобы тот забрал сына из дворца. Но самое главное — хоть это и будет трудно, тебе нужно добиться, чтобы Адельберт защищал его хотя бы до тех пор, пока Фердинанд не сможет защищать себя сам. Иначе его нить снова оборвётся.
Я недоумённо наклонила голову.
— Разве недостаточно того, что Фердинанд — превосходный кандидат в герцоги с огромным количеством маны? — В конце концов, именно это ценило дворянское общество. Я знала, что Вероника хотела его смерти, но разве его отец не должен был защищать его хотя бы ради его полезности?
На мгновение нарисованные губы Дрефангуа сжались в тонкую линию, а затем она сказала:
— Большинство этих детей создаются не по желанию, и Адельберт тяжелее многих воспринял приказ Зента. Поэтому Вентухте было очень трудно сохранить нить Фердинанда неповреждённой: его отец не хотел приводить в свой дом ребёнка, которого не желал создавать, ведь одно его присутствие вызвало бы раздоры. Благословения Унхайльшнейд и Вигемильх поддерживали его жизнь во время первого плетения. Его нить слаба в тех местах, где их влияние было сильнее всего, и если ты не добьёшься сотрудничества Адельберта, она снова оборвётся. Если это произойдёт, твоя нить может закончиться раньше, чем мы успеем восстановить все обрывы.
Холодная рука сжала моё сердце, когда богиня времени открыла мне, что отец Фердинанда, которого он любил, позволил бы ему умереть снова и снова, если бы не непосредственное вмешательство Богов. Чтобы отвлечься от ужасной боли, я спросила:
— Почему Боги так сильно помогали Фердинанду? В то время у него ведь даже штапа не было, верно? А ведь все дети с пожиранием…
Дрефангуа слегка пожала плечами.
— Нам трудно различать большинство детей с пожиранием, поскольку обычно они присоединяются к звёздам Штеррарта ещё до крещения. Однако твой Фердинанд был крещён как Квинта вскоре после рождения, поэтому Вентухте смогла предсказать, как сплетётся его нить, и знала, что он сыграет ключевую роль в спасении детей Гедульрих в Саду.
Это не объясняло, почему дети с пожиранием, вроде невесты Бенно, дожившие до крещения, всё равно умирали от переизбытка маны, но я не хотела случайно затеять спор, расспрашивая богиню времени. В конце концов, она помогала мне спасти Фердинанда, и я не хотела рисковать и расстраивать её. Вместо этого я сосредоточилась на том, чтобы собрать волосы в пучок с помощью шпильки. Я решила, что всё сказанное мной прозвучит убедительнее из уст взрослой, чем из уст девочки, всё ещё пребывающей в своей весне.
— Ах, и когда ты вернёшься, тебе нельзя будет самой увидеть юного Фердинанда.
— Что?! — взвизгнула я, совершенно забыв о своём прежнем решении не злить её. — Почему нельзя?! Это моя единственная возможность увидеть маленького Фердинанда! Не могу же я полистать детский альбом и посмотреть его фотографии, ведь здесь не существует [камер] и [фотографий]!
Её губы резко скривились, и Дрефангуа отчитала меня:
— Мана Каосаифы внутри тебя начинает беспорядочно колебаться, когда тебя переполняют эмоции. Если ты увидишь его в нынешнем состоянии, то можешь случайно его убить.
Я ахнула, ужаснувшись тому, какой ценой мне обошлось решение, принятое под влиянием момента, но она продолжила, словно я ничего не сказала.
— Он всего лишь маленький ребёнок, и маны у него гораздо меньше, чем у тебя, поэтому он никак не сможет себя защитить.
— Я… я понимаю, — признала я, разочарованно опустив голову.
Пускай наш первый ребёнок будет похож на него, чтобы в этой жизни я могла увидеть маленького Фердинанда! Ах, постойте. Я же в мире Богов. Значит, мои молитвы будут очень легко доходить до них, верно?
Пока я размышляла, не попросить ли Бейшмахта исполнить сокровенное желание, о котором я только что подумала, Дрефангуа подняла руку и сказала:
— Я молюсь Шуцерии и Верховной Паре о твоём успехе, Майн.
Жёлтый свет окутал меня, и меня охватило ощущение невесомости. Когда он рассеялся и мои ноги коснулись земли, я подняла взгляд и увидела перед собой разъярённое лицо рыцаря-телохранителя, бросившегося на меня.
— Гейтайльт!
Я инстинктивно вскрикнула и подняла щит, чтобы заблокировать удар мечом. Прежде чем он достиг цели, один из моих амулетов сорвался, и сзади раздался болезненный стон. Рыцарь-телохранитель, нападавший спереди, тоже активировал один из моих амулетов, но защитную меру заблокировал один из его собственных амулетов. Почти одновременно активировались ещё четыре амулета, а затем раздались три крика — этих рыцарей отбросило прочь, забрызгав всё кровью. Четвёртый заблокировал ответный удар щитом.
Я начала молиться Шуцерии и, ещё не успев закончить первую строку, израсходовала ещё три амулета. У меня всё ещё оставалось почти пятьдесят, но меня беспокоило не их количество. Увидев, что у меня их несколько, рыцари-телохранители стали осторожнее при нападении и следили за тем, чтобы щиты были готовы блокировать мои ответные ходы. Должно быть, последствия тех ударов, что достигли цели, выглядели ужасающе, потому что все лица вокруг меня побелели и покрылись испариной.
До окончания молитвы я израсходовала ещё двенадцать амулетов, и всех, кто находился в радиусе десяти футов от меня, с силой отбросило за пределы моего щита Ветра. С вершины щита вырвался жёлтый свет и устремился к святилищу Ветра.
— А, вот почему мне не пришлось тратить много маны, чтобы получить табличку,
— подумала я, пока осушение маны не вернуло моё внимание к окружавшему меня рою вооружённых рыцарей, которые изо всех сил пытались пробить мой щит. Это было немного ностальгично.
Через несколько мгновений шквал ударов стих, и я с облегчением вздохнула, но затем слова, произнесённые старым властным голосом, заставили меня похолодеть:
— Я разрешаю использовать чёрное оружие.
В моей памяти вспыхнули сцены двух игр в диттер из двух разных временных линий, в которых чёрное оружие пронзало щит Шуцерии. Я не знала, какая из игр принадлежала мне, а какая — другой Розмайн, но это не имело значения. Результат был одинаковым, и если бы я позволила рыцарям-телохранителям завершить заклинание, мне пришёл бы конец. Проблема заключалась в том, что я не знала, что делать.
К счастью или к несчастью, моя паника сама решила эту проблему. Божественная мана Каосаифы резко усилилась в ответ на мои эмоции, и все вокруг начали один за другим падать на колени, начиная с тех, кто находился сразу за пределами моего щита. Последним устоял пожилой мужчина с длинными белыми волосами, собранными в сложную косу. По его сходству с Трауквалом и тонкому обручу на покрытом потом лбу я поняла, что это Зент. Когда наши взгляды встретились, я увидела его светло-золотые глаза, и он поморщился. Всё его тело дрожало от усилий удержаться на ногах, но вскоре и он не устоял перед подавляющей силой божественной маны.
Мне следовало бы испытывать неловкость из-за того, что я издеваюсь над стариком, но я не могла испытывать ни капли сочувствия к человеку, который продолжал поддерживать порядки дворца Адальгизы и не замечал, что его старший сын — настоящая змея, чьи действия приведут к грядущей гражданской войне. Сколько тысяч смертей можно было бы предотвратить, если бы он воспользовался хотя бы половиной проницательности, которой меня научила матушка Эльвира? То, что моё собственное выживание зависело от его некомпетентности, не имело значения для моих чувств.
Другая Розмайн вовсе не испытывала бы таких чувств, поняла я. Она проявила бы сострадание к человеку, который не хотел видеть зло, таившееся в сердце его собственного сына. Конечно, уроки дворянского этикета ещё не закрасили эти стороны её личности.
Я, однако, не до конца утратила связь с той собой, какой была до этих уроков. Зрелище окровавленных рыцарей-телохранителей вывернуло мне желудок и тронуло за живое. Они всего лишь выполняли свою работу. Не их вина, что начальник позволял ужасным порядкам продолжаться прямо на территории академии. Прежде чем обратиться к кому-либо, я призвала посох Фрютрены, вызвав десятки судорожных вдохов, и разом исцелила всех. На полмгновения воцарилась тишина, а затем прежде раненые рыцари в изумлении закричали.
Если я быстро не возьму ситуацию в свои руки, всё очень скоро пойдёт наперекосяк. Я выпрямилась во весь рост и посмотрела сверху вниз на переговаривавшихся мужчин, стоявших передо мной на коленях.
— Меня послала Дрефангуа, богиня времени, чтобы поговорить с Зентом.
В зале воцарилась тишина. Сам Зент широко раскрыл глаза и уставился на меня, пока рыцари-телохранители обменивались многозначительными взглядами.
— У вас есть для меня послание от богини, божественная вестница? — спросил он.
Я кивнула.
— Я хотела бы поговорить с вами наедине. Приготовьте зал для встреч.
Лицо Зента побледнело ещё сильнее, а несколько рыцарей-телохранителей начали возражать.
— Прошу прощения, — сказал он, — но разве я не могу взять с собой хотя бы двух рыцарей-телохранителей и служащего?
Какой глупый вопрос. Разве он не видел, как легко я заставила всех преклонить колени, и не понимал, насколько бесполезной была бы такая защита? Хотя я знала, что этикет обычно требовал бы пойти на подобную уступку, я не собиралась раскрывать прошлое Фердинанда никому, кроме тех, кому было необходимо его знать.
Мне нужно было добиться, чтобы он согласился встретиться со мной наедине, а времени терять не было. Каждая секунда, которую я тратила на разговор с этим человеком, означала, что исчезала ещё одна секунда моей нити. Поэтому я решила обойтись без церемоний.
— Я полагала, что человек, получивший имена Божественной пары, поймёт необходимость сохранять тайну при разговоре с божественной вестницей.
— А-ах, да, — запнулся он, и капли пота стекали с его подбородка, оставляя пятна на одежде. Двигая лишь глазами, он выбрал одного из стоявших рядом рыцарей и велел ему распорядиться, чтобы слуга приготовил подходящую комнату. Рыцарь кивнул, и я ослабила давление заимствованной маны, позволив ему встать. Когда он ушёл, остальные начали подниматься и образовывать защитный круг вокруг Зента.
Мы молча стояли: они следили за любым подозрительным движением, а я изо всех сил старалась выглядеть божественно величественной. Просто стоять было неловко, но, несмотря на годы тренировок, мне всё ещё было далеко до моих дворянских матушек, поэтому существовала слишком большая вероятность, что стоило мне открыть рот, как святая аура, которую я пыталась излучать, тут же разрушилась бы. Настоящая мана Богов лишь сильнее подчеркнула бы любые несоответствия между моими словами и их идеалами.
После мучительно долгого ожидания слуга объявил, что комната готова. Я направилась вслед за Зентом, но вскоре меня окружили рыцари, явно решившие стать моими сопровождающими на личной встрече.
Это странно, подумала я.
Разве дворяне не должны относиться к Богам с большим почтением?
При ближайшем рассмотрении оказалось, что они не относились ко мне с таким пренебрежением, как могло показаться на первый взгляд. Те, кто стоял ближе всего ко мне, не сводили с меня глаз, и их пылающие взгляды напоминали мне Хартмута. Я не могла понять, что у стоявших дальше на уме, не уставившись на них, а это создало бы массу проблем, на решение которых у меня не было лишней нити. К тому же, хотя воспоминания Фердинанда и его спутников о моей поездке были стёрты, я не думала, что Дрефангуа собиралась сделать то же самое здесь, поскольку прежний Ауб Эренфест прямо упомянул о её участии. Я не хотела вызвать какой-нибудь непостижимый эффект бабочки, совершив такую глупость, как выделить случайного охранника лишь ради того, чтобы рассмотреть выражение его лица. Не то чтобы мнение кого-либо из них имело значение. Теперь, когда они поняли своё положение, они уже не могли ни помочь, ни помешать моей попытке спасти маленького Фердинанда.
Наконец мы добрались до зала для встреч, хотя точнее было бы назвать его конференц-залом. Просторную комнату занимал деревянный стол: вдоль каждой из его длинных сторон стояло по двенадцать кресел, а ещё по одному — у каждого торца. Слуга выдвинул кресло в левом конце стола. Он посмотрел на меня, давая понять, что это моё место, но почти сразу отвёл взгляд. Я взглянула на окружавших меня рыцарей и заметила, что ни один из них не смотрел мне в глаза дольше одного мига.
Это противоречило всему, что говорили дедушка и Фердинанд, тренируя рыцарей Эренфеста. Важно было следить за глазами противника: по ним часто можно было понять, что он собирается сделать дальше. Рыцари Центра, защищавшие Зента, должны были изучать каждую деталь моей внешности.
Это из-за маны богини? Я тоже не могла смотреть Штеррату или Либенсхильфе в глаза, так что, наверное, причина была именно в этом.
Когда мы с Зентом сели, слуги подали нам чай и маленькие пирожные, установили звуковой барьер, охватывавший всю комнату, и вышли вместе с рыцарями-телохранителями. Наконец мы остались одни.
Интересно, сколько нити я отдала за всю эту помпезность и церемонии? — ворчала я про себя. Серьёзно, если я умру молодой, то разыщу этого типа по всему миру Богов и превращу его загробную жизнь в кошмар. Разумеется, в перерывах между чтением новых книг в библиотеке Местионоры. Уверена, она меня впустит. Мне всего-то нужно принести клятву до того, как я умру.
А, постойте, она ведь не ладит с Фердинандом, верно? Значит, скорее всего, она его не впустит, и если я отправлюсь туда, он не будет со мной. Я очень, очень, очень хочу попасть в библиотеку богини, но Фердинанд…
Постойте, я могу просто отправиться туда, пока он проводит исследования! Если там есть библиотека, то наверняка есть и исследовательские лаборатории! Позже мне стоит поискать в Книге Местионоры, не нужно ли ему принести какую-нибудь клятву Богу, чтобы получить к ним доступ.
А потом, когда я прочитаю все книги в библиотеке и превращу загробную жизнь этого Зента в ад, мы с Фердинандом сможем вместе переродиться в другом мире, как я переродилась здесь, — будем надеяться, в более добром мире, где он родится в любящей семье.
Пока я погружалась в свои мысли, Зент попробовал чай и десерт. Из вежливости я откусила кусочек, готовясь к натиску сахара, но вместо этого почувствовала лишь лёгкую сладость. Тогда я вспомнила, что в моём детстве сахар был довольно новым продуктом, а значит, к этому времени Ланценавия ещё не начала торговать им с Юргеншмидтом. Я думала, что королевская семья получила сахар за много лет до того, как простолюдины Эренфеста смогли его достать, но, похоже, она удерживала монополию не так долго, как я предполагала.
Лакомство, подслащённое мёдом, больше напоминало английский пудинг, чем пирог. Кусочки рутреба, посыпанные по всей поверхности, придавали ему вкус, напоминающий весну. И всё же оно было не таким уж вкусным, особенно по сравнению с тем, что могли приготовить мои повара. Я понимала, что сравнение несправедливо, но ожидала от королевской семьи большего и снова осталась разочарована.
— Какое послание богиня времени передала мне? — спросил Зент.
На мгновение я лишилась дара речи. Неужели дворянин высшего ранга отказался от всех любезностей и сразу перешёл к сути? Я была благодарна ему, но никак не могла осознать, что кто-то способен поступить настолько… разумно.
Я быстро взяла себя в руки и решила ответить ему тем же.
— Вы должны призвать Ауба Эренфеста, чтобы он забрал домой своё семя Адальгизы.
Мне ненавистно было называть Фердинанда столь бесчеловечным образом, но я должна была убедиться, что он понимает, о чём я говорю. У меня не было времени ходить вокруг да около или пускаться в долгие объяснения лишь для того, чтобы не задеть собственные чувства. Жизнь Фердинанда была важнее всего этого.
Глаза Зента сузились, когда он посмотрел на меня.
— Богиня послала божественную вестницу, чтобы Ауб герцогства самого низкого ранга забрал семя, предназначенное для земли за воротами Аренсбаха? Простите, но мне трудно в это поверить. Зачем Богам вмешиваться в такие незначительные дела?
Первым делом мне захотелось принять этого человека за идиота. Очевидно же, что раз Боги вмешались, дело не могло быть незначительным. Однако, остановившись, чтобы сделать глоток чая, я быстро поняла, что он прощупывает меня, пытаясь выведать информацию. Было бы так легко выложить ему всё как есть, чтобы поскорее перейти к делу, но я должна была быть осторожной. Скорее всего, он сохранит свои воспоминания, и одно неосторожное слово может вызвать перемену в истории.
Опустив чашку, я безучастно посмотрела на Зента.
— Для Эренфеста он не будет незначительным.
— Но почему вы оказываете такую поддержку герцогству самого низкого ранга, когда есть другие, более достойные? — настаивал он. — Или Эренфест станет более значимым?
По его тону было ясно, что он считал это столь же вероятным, как падение божественной вестницы с небес. В ответ я едва не фыркнула.
Я покрутила чашку в блюдце, заставив неприятный скрежещущий звук заполнить пустоту между нами. Матушка научила меня пользоваться этим методом, когда я хотела выразить своё недовольство более прямо.
— Эренфест останется среди герцогств низкого ранга на протяжении всего вашего правления, — наконец ответила я.
— Значит, вас беспокоит ребёнок, а не герцогство, — заключил он. — Не знаю, насколько Боги осведомлены о человеческой политике, но было бы проблематично, если бы ребёнок королевской крови из того дворца оказался в таком герцогстве низкого ранга.
Что ж, теперь понятно, в кого пошёл профессор Трауквал, горько подумала я, вспомнив причину, по которой Фердинанд едва не погиб в Аренсбахе. Хотя к своему профессору я не испытывала неприязни, поскольку он на самом деле ничего мне не сделал, к его другой ипостаси, изгнавшей Фердинанда из своей Гедульрих и обрёкшей его на жизнь, полную страданий рядом с Детлиндой, я испытывала одно лишь презрение. Мало того что из-за этого королевского указа у меня развился ПТСР, так ещё и события настолько травмировали Фердинанда, что он обручился с девятилетней девочкой.
Хотя я знала, что в то время он испытывал чувства к другой Розмайн, я также знала, что к моему младшему «я» он ничего не чувствовал и предпочёл бы дождаться, пока я стану старше, чтобы добиться помолвки. Он легко мог манипулировать Сильвестром, чтобы тот не обручил меня с Вильфридом, если бы захотел. Однако я знала, что он боялся: если бы он дождался, пока я достигну более подходящего возраста, его успели бы обручить с Детлиндой прежде, чем он смог бы добиться помолвки со мной. Иначе зачем терпеть негативную реакцию дворянского общества? Даже от мыслей о том, что люди говорили на чаепитиях, которые посещали мои последователи, меня мутило. Я могла лишь представить, насколько хуже всё было на тех, где их не было.
Болезненный стон вывел меня из мрачных мыслей, и я поняла, что невольно подавляла Зента. Я почти отстранила от себя ману, но остановилась. Подавление уже началось. Так почему бы не обратить его в свою пользу?
Я откинулась в кресле, скрестила руки на груди и посмотрела на него свысока.
— Это вы, похоже, не понимаете очевидного, — сказала я ледяным, спокойным голосом. — Дрефангуа послала свою божественную вестницу не для того, чтобы выслушивать ваши политические проблемы. Сама богиня времени поручила вам задание. Ваша задача — выполнить его, а не задавать вопросы. Если вы не справитесь, Юргеншмидт рухнет, и вся вина ляжет на ваши плечи. Вы думаете, Боги простят человека, получившего божественное поручение, но позволившего Саду рассыпаться в белый песок?
— П-простите… меня… — прохрипел он, схватившись за грудь.
Со вздохом я отстранила от себя большую часть маны, оставив ровно столько, чтобы ему было не по себе. Я не настолько ему доверяла, чтобы не напоминать об этом постоянно.
Теперь я прекрасно понимаю, зачем Зентам нужно встречаться с Эрверменом, чтобы получить свои книги. Им необходимо увидеть божественное существо, чтобы осознать своё место в мире. Стоит дать человеку поддельный Грутриссхайт и красивую тиару — и он вдруг начинает думать, что может задавать вопросы Богам. Будто он совсем не понимает, насколько они отличаются от нас. У Эрвермена не хватило бы терпения иметь дело с таким человеком.
Пока я продолжала пить чай, Зент поднялся на дрожащих ногах, выключил инструмент блокировки звука и призвал служащего.
— Дайте мне пергамент, ручку и чернила.
Затем он быстро набросал письмо, поставил на нём печать и передал его служащему, чтобы тот доставил его Аубу Эренфесту.
— Я призвал его в Дальний зал как можно скорее, — сообщил он мне.
— Очень хорошо, — сказала я. — Тогда будем ждать его там.
Никто не был готов к нашему визиту в Дальний зал, поэтому, когда Зент распорядился превратить его в зал для встреч, на возвышении стоял только его трон. Для меня места не нашлось, и все запаниковали. Пытаясь их успокоить, я сказала:
— Я хотела бы пить там чай, — и указала на место в стороне.
Сев рядом с возвышением, а не на нём, я показывала Зенту, что не собираюсь ставить себя с ним на один уровень.
Через несколько мгновений у меня уже было милое местечко, где можно было дождаться прибытия Ауба, продолжая слегка подавлять Зента.
* * * *
Я старалась не думать о встрече с отцом Фердинанда. Он не сделал ничего, что могло бы причинить Фердинанду боль. Напротив, Фердинанд ещё сильнее расстроился бы из-за того, что я подавила его отца, но я не смогла сдержаться. Когда я вспомнила слова Дрефангуа о равнодушии Ауба Эренфеста к тому, чтобы сохранить жизнь собственному сыну, и обо всех страданиях, которые Фердинанд напрасно терпел под его опекой, мана сама вырвалась наружу.
В конце концов я не рассказала ему ни о разговоре с богиней, ни о том, что произошло после того, как Зент выключил инструмент блокировки звука. Вместо этого я сосредоточилась исключительно на первом нападении и остальной части встречи с Зентом. К концу рассказа он отпустил меня и, нахмурившись, схватился за виски.
— Ты применила «сокрушение» к Зенту? — спросил он, когда я закончила.
Я пожала плечами.
— Не то чтобы он был единственным Зентом, к которому я применила «сокрушение». В любом случае, я думала, что ты будешь мной гордиться.
— Гордиться? — недоверчиво повторил он. — В каком абсурдном плетении я мог бы гордиться тем, что ты поступила как идиотка?
— Прошу прощения? — запротестовала я. — Он грубо вёл себя с человеком, буквально излучавшим целые вёдра божественной маны! Я думала, ты скажешь: «Вижу, ты поставила его на место. Ты также использовала самый эффективный метод для достижения своей цели. Молодец!»
Морщина между его бровями стала ещё глубже. Через мгновение он вздохнул, словно сдался, и пробормотал:
— Полагаю, это было эффективно.
Это было не «молодец» и не «очень хорошо», но хотя бы не лекция, так что я решила довольствоваться тем, что получила.
— В любом случае, — сказала я, — теперь ты понимаешь, зачем мне понадобилась божественная мана? Я бы точно погибла, как только они достали чёрное оружие.
Он неохотно кивнул.
— Да. А поскольку ты не знакома с заклинанием, тебе пришлось бы полагаться на гораздо более длинную молитву, и ты осталась бы без оружия.
Я кивнула, предусмотрительно умолчав, что тогда у меня был серебряный меч. Не то чтобы это сильно изменило ситуацию. Я могла бы несколько секунд защищаться от одного-двух противников в ближнем бою, пока ждала своих рыцарей-телохранителей, но против дюжины рыцарей Центра? Даже Фердинанду пришлось бы нелегко при таком раскладе.
После нескольких мгновений молчаливых размышлений взгляд Фердинанда стал безысходным, а его рука словно сама собой обвилась вокруг моей талии. Вероятно, он снова думал о том, что отец не хотел его.
Прежде чем он успел погрузиться в унылые мысли, я решила его отвлечь.
— Наверное, ты был очаровательным малышом. Как жаль, что я не могла тебя увидеть!
Он фыркнул.
— Мне было шесть лет, я был ребёнком, а не младенцем, идиотка.
— Как же жаль, что я упустила такую золотую возможность! — продолжила я, не обращая на него внимания. — Ну, думаю, скоро мне представится ещё одна.
— Что? — спросил он, широко распахнув глаза от паники.
Я кивнула.
— Конечно, когда у нас появятся дети. Уверена, наш первенец будет точной копией тебя!
— Прошу прощения? — Морщина между его бровями стала опасно глубокой.
— Ну, очевидно же, что твои гены довольно доминантны, — объяснила я. — Я имею в виду, посмотри на Джервазио и Ауба Аренсбаха.
Покачав головой, он сказал:
— Это ещё ничего не гарантирует.
— Может, и нет, — сказала я, подняв палец, — но готова поспорить: если я помолюсь Бейшмахту, он сделает так, чтобы наш первенец был точной копией тебя!
Фердинанд рванулся быстрее, чем я успела уследить, и схватил меня за плечи. В его глазах пылала смесь паники и гнева, когда он выплюнул:
— Не смей молиться этому Богу! В течение следующего года тебе даже нельзя произносить его имя! Поняла?!
Я наклонила голову, притворившись, что не понимаю.
— Почему? Он ведь Бог зачатия, верно? Он должен суметь обеспечить нужные гены…
— Розмайн! — прошипел он, и его уши покраснели. — Только. После. Церемонии. Звёздного. Сплетения.
— Ну, вообще-то, мы уже связали…
— РОЗМАЙН!
Я вскрикнула от боли и принялась отбивать его руки, пока он щипками не погасил Огонь на моих щеках.
О, мои любимые щёчки, подумала я, ваша жертва не напрасна!
Когда он наконец отпустил меня, я подняла руки в знак капитуляции.
— Ладно, ладно, — согласилась я. — Я не буду молиться ему до нашей церемонии звездного сплетения. Но запомни мои слова: как только этот контракт вспыхнет пламенем, все ограничения будут сняты! Я буду мамой очаровательного маленького Фердинанда!
Он вздохнул и, сдавшись, закрыл лицо ладонями. Через мгновение он поднял голову и тоном, не терпящим возражений, сказал:
— Нам не нужны дети, похожие на меня. Я предпочёл бы, чтобы они были похожи на тебя.
Я торжествующе рассмеялась, гордо выпятив грудь.
— Я молюсь более искренне и отдаю больше маны, так что Боги скорее ответят на мои молитвы, чем на твои!
Он несколько мгновений не отвечал, но наконец проворчал:
— Ещё посмотрим.
В следующий раз, когда я увидела Фердинанда, на его молитвенном браслете появился новый амулет.
О-о-о! Это несправедливо! Пожаловалась я мысленно.
После того как он ещё и велел мне не молиться Бейшмахту! Ну, в эту игру могут играть двое! Теперь я знаю, кому буду возносить все свои молитвы, когда окажусь в храме!
Конечно, в моём плане была одна небольшая проблема. Мне приходилось уклоняться от просьб Регины повторить ритуал божественной защиты. Не думаю, что она поверила бы моему объяснению того, как я приобрела божественную защиту бога секса за год до церемонии звездного сплетения.