После конференции герцогов Сильвестр сообщил примерно те же новости, что и раньше: Эренфест занимал десятое место, тренды, которые задали Розмайн и Вильфрид, хорошо приживались, а летом они собирались открыть торговлю с Центром и Классенбургом. После первых волнений из-за повышения ранга все вернулось в обычное русло: Фердинанд снова взялся за всю работу, которая его ждала, а Розмайн проводила встречи и виделась со своими матерями для уроков и обсуждения конкурса по окрашиванию.
Конкурс был назначен на начало осени, но, как помнил Фердинанд, в прошлое плетение Розмайн к тому моменту еще не выбрала свою Ренессанс. Компания «Гилберта» устроила всё так, что имена ни мастерской, ни красильщицы не раскрывались, и хотя позже она всё же выбрала ткань своей матери, он вовсе не был уверен, что второй тур конкурса вообще состоится. Он прошел лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств. Ему нужно было сделать так, чтобы Розмайн с первого раза выбрала ткань своей матери, но если он до конкурса по окрашиванию вызовет компанию «Гилберта», не исключено, что жители нижнего города справедливо скажут, что им велели сообщить приемной дочери герцога, какая из тканей принадлежит Еве, и тогда это могло бы разрушить хрупкое доверие, которое он выстроил с ними во время долгого сна Розмайн.
Что ж, Розмайн часто говорила о связях между членами семьи. Он не собирался отказываться от возможности воспользоваться этим.
В один из дней, когда Розмайн общалась в замке, он вызвал торговцев из компании Плантен с приказом привести мастерицу, которая делает шпильки для главы храма. Сделав несколько заказов на волшебную бумагу и обсудив кое-что, связанное с производством бумаги и книгопечатанием, он велел Экхарту проводить членов компании Плантен в комнату ожидания, а сам поговорил с Тули об одном заказе. Судя по выражениям их лиц, они решили, что он хочет поговорить с ней как жених ее сестры, и Фердинанд был не против, пусть так и думают.
Когда они остались только втроем с Юстоксом, Тули почтительно опустила голову и с легкой дрожью в голосе сказала:
— Позвольте поздравить вас с помолвкой с главой храма?
— Позволяю.
— Мои поздравления! Пусть ваш союз будет благословлен королем и королевой богов.
Ее улыбка была напряженной от смущения, но не злой. Он надеялся, что это хороший знак.
— Значит, новости в нижнем городе расходятся быстро. Даже стражники у ворот уже слышали?
Ей потребовалось немного времени, чтобы понять, о чем он спрашивает, и, ответив, она улыбнулась чуть теплее:
— Думаю, да, раз уж об этом услышал даже мой отец. Как и другие стражники, он очень заботится о главе храма, поэтому, когда у него появилось время всё обдумать, он обрадовался, узнав, что она нашла человека, достаточно сильного, чтобы ее защищать. Моя мать нечасто видела госпожу Розмайн, но много слышала о ней от меня и отца. Когда мы ей рассказали, она сказала: «Ее родители доверили ее ему не просто так. Уверена, он будет хорошо о ней заботиться».
Фердинанд опустил голову, боясь, какое выражение лица он может показать ей в противном случае. Через несколько мгновений он взял себя в руки и снова поднял взгляд, сохраняя бесстрастное лицо.
— Я хотел бы заказать шпильку для главы храма.
— У вас есть предпочтительные цвета или цветы? — спросила она, полностью переходя в деловой тон.
— Мне нужно, чтобы она идеально подходила к ткани, которую Розмайн собирается использовать для нового платья, которое вы помогли спроектировать, и мне надо, чтобы вы доставили шпильку до конкурса по окрашиванию.
Ее глаза на несколько мгновений сузились, а потом в них появилось понимание. Широкая улыбка расплылась по ее лицу, и она опустила голову, скрестив руки.
— Я доставлю ее ей, как вы и просите.
По крайней мере, одна проблема была решена.
* * * * *
В следующие несколько недель Фердинанд обучал Розмайн создавать магическую броню, щиты и накладывать защитную магию всякий раз, когда пересекались их нити. Хотя он был достаточно уверен, что ничего такого не случится, осторожность никогда не бывает лишней.
К концу этого времени Фран пришел среди дня с просьбой от главы храма о встрече, когда ему будет удобно, так что уже через полколокола он был в ее покоях.
— Спасибо, что пришли, — сказала она, прежде чем передать ему инструмент блокировки звука. — Хартмут сообщил мне, что Матиас и Лоуренц хотят встретиться со мной.
— Понятно, — сказал он, постучав себя по виску. В прошлое плетение они передали сообщение через Родерика. Похоже, на этот раз они решили обойтись без посредника. — Вы, надо полагать, знаете, что Хартмут уже некоторое время поддерживает связь с ними обоими?
— Да, — сказала она. — Полагаю, они будут одними из первых детей из бывшей фракции Вероники, кто изучит мой метод сжатия маны, но поскольку новый контракт еще не составлен…
— Подписание этого контракта позволит им получить ваш метод сжатия. Но оно не даст им права стать вашими последователями.
Он вздохнул и постучал себя по виску, готовясь к лекции, которую ему придется прочитать, чтобы объяснить ей основные правила этого мира, но она просто кивнула. Судя по всему, Эльвира ее обучала куда лучше, чем он думал.
— Что ж, они сказали, зачем хотят встретиться? — спросил Фердинанд.
— Похоже, Гиб Герлах в ближайшем будущем планирует что-то предпринять, но подробности они хотят сообщить лично.
— Очень хорошо, — сказал он. — Пусть Хартмут свяжется с Юстоксом и назначит время, когда мы оба сможем присутствовать.
Спустя неделю Матиас и Лоуренц прибыли в храм, оба выглядя немного измученными после долгой дороги из Герлаха и Вильторда на ездовых зверях. По приказу Фердинанда их сразу проводили в покои главы храма. Учитывая характер разговора, они решили провести его в тайной комнате Розмайн вместе с ней, Фердинандом, Юстоксом, Экхартом, Хартмутом, Ангеликой, Дамуэлем и Франом. Глаза мальчиков метались по собравшимся, а их и без того побледневшие лица становились еще бледнее, но Розмайн заверила их, что всем в этой комнате можно доверять. Лоуренц кивнул, а Матиас прищурился, оглядывая каждого из них. Он не задержал взгляд на Хартмуте, с которым был на связи, на Розмайн, которой собирался поклясться в верности, или на Ангелике, которая не могла сосчитать до десяти. На Юстоксе он задержался на несколько мгновений, но зато внимательно рассмотрел Дамуэля и Экхарта. Не менее пристально он смотрел и на Фердинанда, вероятно, сопоставляя то, что слышал от членов бывшей фракции Вероники, с доверием Розмайн к нему. В конце концов кивнул и он.
— Ты упомянул в послании, которое отправил Хартмуту, что твой отец что-то задумал, — подсказала Розмайн.
Матиас обменялся взглядом с Лоуренцем и сказал:
— Да, но у меня нет доказательств. Есть только то, что я услышал случайно.
Когда она жестом велела ему продолжать, он сказал:
— Они планируют напасть на кареты, которые будут ехать через лес возле пограничных ворот, во время церемонии звездного сплетения... Я... больше ничего толком не знаю.
Розмайн несколько раз моргнула, а потом сказала:
— Нет, это уже очень полезно. Еще что-нибудь подозрительное было?
— ...Ничего, что можно доказать.
— Я все равно хотела бы это услышать, если ты готов нам рассказать.
Лоуренц пожал плечами, и Матиас объяснил:
— Было несколько вещей. Отец постоянно называет кого-то «своей госпожой», но ни разу не назвал ее имени. Думаю, это может быть госпожа Георгина, потому что, когда она приезжала тем летом, все говорили, что «наша госпожа прибыла», но когда мы начали обсуждать методы сжатия, он сказал... —
Он смущенно осекся, опустив взгляд в пол. Через мгновение он продолжил:
— Он сказал, что попросит свою госпожу позволить ему поделиться ее методом сжатия со мной, и это заставляет меня думать, что это может быть и не госпожа Георгина. Зачем отдавать этот метод дворянам Эренфеста, если Аренсбаху так отчаянно нужна мана? Я также не видел, чтобы он с ней связывался. Он просто отправляет письма дворянам из старого Веркштока, но, думаю, у них даже нет никакой связи с...
Его взгляд метнулся с Розмайн на Фердинанда.
— Что такое?
Она посмотрела на Фердинанда, и тот вздохнул, постучав себя по виску.
— Я говорю об этом только потому, что вы, будучи из бывшей фракции Вероники, все равно предоставили нам эту информацию, но между ними может быть связь.
Лицо Матиаса побледнело.
— Значит, тогда...
— Рыцари! — ахнул Лоуренц.
— А что с рыцарями? — спросила Розмайн.
— В последнее время наши отцы заставляют наших рыцарей проводить совместные тренировки, и отец Матиаса стал намного сильнее, говоря, что должен быть готов в любой момент действовать по приказу своей госпожи.
Фердинанд вперил мрачный взгляд в двух мальчиков.
— Надеюсь, вы понимаете, что значит сообщить нам эту информацию.
С мучительным стоном Лоуренц уронил голову в ладони, а Матиас покорно закрыл глаза.
— Да, — сказал тот, — но я уже принял решение еще в дворянской академии. Мне просто не выпадало подходящей возможности.
— У меня есть младший брат. Он еще не прошел крещение. Я... я знаю, что не могу... Но...
По взгляду, по которому Фердинанд понял, что сейчас она сорвется в яростную попытку всех спасти, Розмайн повернулась к нему и спросила:
— Можно ли что-нибудь сделать?
— Он не может попасть ни в замок, ни в общежитие рыцарей, раз он не прошел крещение. Если мы найдем какие-нибудь доказательства и представим их Аубу Эренфесту, всю семью подвергнут чистке. Даже если ребенка пощадят, без семьи, которая будет присылать ему деньги, он так же не сможет стать синим священником.
— Священником? — спросил Лоуренц.
— Храм будет единственным местом, где к нему не станут относиться как к ребенку преступников. Есть только один способ избежать и вам самому такой судьбы.
— Но дети ведь ничего плохого не сделали, — возразила Розмайн.
Слегка морщась от пульсирующей в висках боли, он протянул Розмайн инструмент блокировки звука и сказал:
— Я отчетливо помню, что уже вел с тобой этот разговор и говорил, что вам нужно убедить Ауба Эренфеста.
— Ладно. Назначайте встречу.
— Вы понимаете, что расследование этого, скорее всего, вызовет чистку, да?
Она кивнула.
— Поэтому мне жизненно важно назначить встречу. Это ведь касается не только младшего брата Лоуренца. Ведь Георгину поддерживает несколько семей, верно? Думаю, среди них гораздо больше невинных детей. Среди этих семей ведь есть и средние дворяне с большим объемом маны, да? Дворян и так мало. Можем ли мы позволить себе потерять еще больше?
— Не заставляй меня повторять дважды. Убедить нужно не меня, а Ауба Эренфеста.
Она вздохнула и сказала:
— Если у меня получится убедить вас, это во многом поможет убедить и его.
— Я не стану выносить по этому поводу никакого суждения. Это битва, которую тебе придется вести в одиночку.
С учетом того, как Сильвестр смотрел на их отношения, он вряд ли отнесся бы всерьез к чему-либо, что сказал бы по этому поводу Фердинанд. Поддерживать такую идею было настолько нетипично, что Сильвестр наверняка счел бы его идиотом, на которого слишком сильно повлияла его юная невеста.
Когда она вернула инструмент, то сказала:
— Я поговорю с Аубом Эренфестом, но ничего не обещаю. Вы понимаете, что вина по родству здесь является нормой. Попытка изменить это будет непростым делом.
— Это... — Лоуренц крепко зажмурился и скрестил руки на груди. — О большем я и просить не могу. Спасибо вам, госпожа Розмайн.
Она дала ему немного помолчать, прежде чем снова повернулась к Матиасу:
— Ты сказал, что уже принял решение еще в дворянской академии. Что это было за решение?
— Посвятить вам имя.
Только она и Дамуэль отреагировали, широко раскрыв глаза от шока. Когда Розмайн пришла в себя, она попросила у Юстокса устройство против подслушивания и велела всем, кроме Фердинанда и Матиаса, отойти подальше. Молодой рыцарь напрягся, но кивнул Лоуренцу, чтобы тот выполнил ее приказ.
— Матиас, — осторожно сказала она, — прежде чем ты примешь это решение, я должна тебе кое-что сказать.
Он сглотнул и кивнул.
Она глубоко вдохнула, на мгновение задержала дыхание, а потом призналась:
— Твой отец отравил меня, из-за чего я больше года провела в юреве.
Матиас резко втянул воздух, но потом бессильно опустился в кресло, низко склонив голову.
— Я... я догадывался, но были очевидцы, которые говорили, что в ту ночь он был в главном зале. И все же он всегда говорил о вас такое...
— Такое? — спросила она.
— Что... что вы... простолюдинка.
— Сколько лет уже прошло с тех пор, как ложь Безвеванса была раскрыта, а он все равно за нее цепляется? — фыркнул Фердинанд.
Розмайн покачала головой, опустив взгляд в безупречно скорбном выражении.
— Я крещена как дочь Эльвиры и Карштедта и усыновлена самим Аубом Эренфестом.
— Я знаю, — коротко кивнул он. — Значит, полагаю, это означает, что вы не примете мое имя...
Склонив голову набок, она спросила:
— Когда я такое говорила?
— Что?
— Я никогда не говорила, что не приму твое имя. Однако я хотела, чтобы ты принял решение, зная все. Ты хочешь служить мне, которую твой отец пытался похитить и убить, зная, что у меня будет власть заставить тебя дать против него показания?
— Как я уже сказал, я уже принял решение. Если вы согласны, я посвящу вам свое имя.
Ни малейшего колебания. Фердинанд был впечатлен работой Хартмута.
Розмайн встретилась взглядом с Матиасом и спросила:
— Почему ты хочешь поклясться мне именем?
Как и у Гретии, его история началась с того, какой была зимняя игровая комната до ее появления и как ее приход принес детям единство, стерев разделение, которое провели их родители. Он рассказал, как ее отсутствие оставило игровую комнату пустой, и как тяжело ему было в дворянской академии в первые два года, когда он больше всего страдал из-за разделения на фракции. Она, разумеется, все изменила, как это всегда делал этот маленький беснующийся гремлин.
Прежде чем она успела согласиться, Фердинанд вмешался в разговор.
— Розмайн, если ты примешь его имя, тебе следует пока отправить его домой собирать сведения, а не брать его в свои последователи. Гиб Герлах — самый главный участник этих интриг, и его захват приведет нас к большинству, если не ко всем остальным причастным.
— Но...
Матиас покачал головой.
— Я предложил свое имя, предполагая, что так и будет, госпожа Розмайн.
— Тогда... — сказала она, склонив голову набок и о чем-то задумавшись, прежде чем в ее глазах вспыхнула идея. — После того как ты посвятишь мне имя, ты сможешь изучить мой метод сжатия маны, даже если официально еще не станешь моим последователем.
— Я... я был бы вам бесконечно признателен, — растерянно сказал он.
— Дай мне знать, когда будешь готов. Тогда мы все уладим.
— Да, госпожа.
С этими словами он поднялся и уступил свое место убитому горем Лоуренцу.
— Лоуренц, — сказала Розмайн, — я не стану просить тебя принимать решение. Это очень лич...
— Нет, я уже сделал свой выбор, — сказал он, отмахнувшись. — Я решил посвятить вам имя еще прошлой зимой, как Матиас. Просто... мой брат.
Взгляд ее смягчился от сочувствия, а руки сжались в кулаки.
— Я... я понимаю. Мне было бы почти невозможно бросить Шарлотту.
Лоуренц криво улыбнулся ей.
— Вы однажды ринулись в ночь спасать ее, когда вам было всего восемь, не имея при себе даже ножа. Все мы знаем, как много для вас значит семья.
Он опустил взгляд и пробормотал:
— Вы даже проявляете милосердие к сиротам и не прошедшим крещение детям.
Снова встретившись с ней взглядом, он сказал:
— Я абсолютно точно посвящу вам имя, госпожа Розмайн, если вы примете его.
Как и прежде, она спросила о его причинах, и его история была похожа на истории остальных двоих, только он еще упомянул, как Хартмут так охотно помогал некоторым детям из бывшей фракции Вероники «во имя своей богини» и как хорошо обращались с Гретией, хотя она была средней дворянкой из враждебной фракции и не могла предложить ничего, кроме своей службы. А потом она проявила заботу о его младшем брате, еще не прошедшем крещение, и даже сказала, что поговорит об этом с Аубом от его имени. Она неизменно проявляла милосердие, в существование которого он никогда не верил.
Иными словами, он стал жертвой кампании Хартмута по созданию образа Святой Эренфеста.
Хотя, с другой стороны, после того, что она сделала для него в прошлом плетении, Фердинанд уже почти готов был поверить в ту ложь, которую сам же и придумал.
Как и Матиаса, она попросила его связаться с ней, когда он будет готов. Они сняли звуковой барьер, и она вручила каждому по зелью.
— У него... особый вкус, — сказала она, — но в него вложена доброта Фердинанда, и оно очень эффективно.
Чтобы доказать, что оно не отравлено, она сама выпила одно, после чего сунула руку в мешочек с магическими камнями. Фердинанд гадал, не позволит ли она ему взять золотой песок, который она, несомненно, сейчас создавала.
Они оба с благодарностью выпили зелья, а потом закашлялись, прикрыв рот руками. Скоростной диттер и правда делал рыцарей-учеников слабее.
— И это была доброта?! — выплюнул Лоуренц. — Во имя Богов, я бы не хотел быть его врагом!
— Лоуренц! — прошипел Матиас, хотя один глаз у него все еще был зажмурен, а рот он продолжал прикрывать рукой.
Он хмыкнул.
— Ага, как будто тебя самого вот-вот не стошнит.
Юстокс тоже прикрыл рот рукой, хотя по совершенно иной причине.
Розмайн отправила Гила и Зама проводить двух рыцарей-учеников, а сама осталась в тайной комнате, чтобы обсудить сведения, которые они предоставили.
— Они готовятся к войне, да?
Фердинанд кивнул:
— Похоже, по приказу Георгины. Скорее всего, они посвятили ей имена. Вероника часто требовала от своих людей посвящать ей имя, и, думаю, Георгина последовала ее примеру.
— Разве посвящение имени — не личная церемония? — спросила Розмайн. — Откуда вы узнали о Веронике?
Поскольку они все еще находились в зоне звукового барьера, он прикрыл рот рукой и сказал:
— Она пыталась заставить меня посвятить ей свое имя и по глупости сама выдала, что требовала этого от многих своих последователей. Мне удалось немного умиротворить ее, посвятив имя отцу вместо нее.
— Это... — Розмайн медленно покачала головой, жестом велев своим последователям повернуться спиной. Поскольку Корнелиуса среди них не было, они без возражений подчинились. Фердинанд сделал то же самое, не понимая, что она собирается сказать.
— Это ужасно! — воскликнула она. — Вас не должны были заставлять посвящать имя. Ваш отец должен был заступиться за вас!
— Заступился за меня...? Разве не это он и сделал, взяв мое имя вместо ее?
— Нет, не это! Он должен был сказать ей, что вам вообще не нужно было посвящать ей свое имя!
— Это было самым простым решением, чтобы доказать, что у меня нет намерений занять место Сильвестра в качестве ауба.
Она снова покачала головой и обеими руками стиснула его руку, а ее печальный, пристальный взгляд словно врезался в него:
— Тогда почему она продолжала травить вас? Это ни о чем не говорило, кроме того, что у нее есть власть над вами, и ваш отец должен был вас защищать!
Ах, вот где и было непонимание. Она считала, что все семьи должны быть такими же, как ее собственная. Неужели во всем Юргеншмидте действительно существовал еще хоть один отец, готовый даже с дворянами сражаться ради защиты своего ребенка? Он отчаянно желал таких отношений, но они просто не существовали вне семьи простолюдинов Розмайн. От родителей-дворян не ожидали подобного; они должны были быть готовы отказаться от любого ребенка с недостаточной маной или от любого, для кого они не могли обеспечить магический инструмент.
Разумеется, объяснять ей то, о чем она и так знала, было бессмысленно. Никакие доказательства не поколебали бы ее решимость в этих основополагающих убеждениях. Это напомнило ему о ее глупой мысли, что он должен выражать свой гнев из-за того, что не смог присутствовать на похоронах отца как сын, а не как священник, словно это что-то изменило бы. Такие чувства лучше было навсегда оставить в прошлом.
Вместо того чтобы тратить время на спор, который он не мог выиграть, он сжал ее руку, давая понять, что слышит ее, хотя и не мог совсем оставить это без ответа. Ему нужно было, чтобы она поняла, как устроен мир.
— Ты найдешь немногих отцов, готовых зайти так далеко, чтобы защитить своих детей.
— Но вы ведь защитите наших, правда?
От шока его глаза расширились, и он застыл. Она уже думает о детях? Разве год назад она не говорила, что не знает, сможет ли вообще вынести бремя Гедульрих? Хотя, с другой стороны, она целый год прожила в здоровом теле. Наверняка за это время ее представление о себе изменилось.
И все же откуда у нее была уверенность, что он, тот самый, кто был виновен в том, что оторвал её от семьи, будет вести себя так же, как ее отец?
— Вы ведь постоянно надрываетесь, пытаясь меня защитить, правда?
Боги, она становилась чересчур хороша в том, чтобы читать по его лицу.
— Я... Да, я буду защищать их.
Ее улыбка была подобна исцеляющим водам Фрютрены, сияющему блеску Богини Света и теплым лучам Лейденшафта.
Он был рад, что никто другой не мог этого видеть.
Закашлявшись, он вырвал руку и выключил инструмент блокировки звука.
— Юстокс, Экхарт, мы уходим. Розмайн, практикуйся в игре на харшпиле.
Не обращая внимания на ее жалобы, он стремительно вышел из ее тайной комнаты и быстрым шагом направился в свою. Оставив последователей в кабинете, он вошел в мастерскую и, торопясь расчистить место для пергамента, едва не смахнул на пол несколько стопок документов. На нем он написал клятву, которую собирался выгравировать на ее помолвочном камне, а потом стал искать, где бы безопасно его хранить. Эта книжная маньячка наверняка найдет его и прочитает, стоит ему только отвернуться. Очевидный выход был в том, чтобы убрать его повыше, вне её досягаемости, и, пока он искал подходящее место, его глаза остановились на серебряной коробке, скрывавшей чудовищный акт жестокости Местионоры.
Кивнув самому себе, он засунул пергамент под нее. Это должно было напоминать ему о последствиях, если он не сумеет сдержать свою клятву.