Я скрыл свои смешанные чувства за благородной улыбкой, когда Зент дал одобрение на то, чтобы Констанция вышла замуж за выбранного ею бога тьмы. Она была дочерью третьей жены Ауба Фрёбельтака, так что после того, как свяжет свои звёзды, у меня почти не оставалось шансов увидеть её снова — разве что она найдёт предлог навестить меня, чего никогда не случится. Хотя её отношения с матерью не были такими враждебными, как у Георгины, между ними всё равно сохранялось напряжение. Дома Констанция изо всех сил старалась держаться в тени, однако в школе она, очевидно, преуспела настолько, что привлекла внимание кандидата в герцоги из герцогства высокого ранга.
Казалось, ни одна из моих дочерей не понимала, какой жалкой была их мать. Вероника росла в суровых условиях под присмотром своей матери Габриэлы, которая не одобряла её решения выйти замуж в Эренфест. Обстановка стала ещё тяжелее, когда беременную Габриэлу отравили, а вскоре после родов она поднялась по высокой лестнице. За один год Вероника потеряла и мать, и младшего брата, который оказался слишком слаб, чтобы гиб Грешеля признал его и он был отправлен в храм. После этого ей пришлось в одиночку противостоять первой жене отца, единокровным братьям и сёстрам и Лейзегангам, успевшим возненавидеть её, не имея рядом союзников, которые могли бы её поддержать.
Я всего лишь хотел мира в своём роду, безопасного места для жены и детей. Я знал, что Георгина хотела занять место Ауба, но когда Вероника объявила об этом на крещении Сильвестра, я оказался связан по рукам и ногам. Как я мог сказать всем, что она заговорила не к месту? Моё положение и так было шатким: после брака с Вероникой против меня выступало больше половины герцогства. Если бы я отрёкся от её заявления, моё положение стало бы ещё слабее, поскольку это показало бы, что я не контролирую свой род, а между Аубом и первой женой нет единства. Кроме того, Вероника снова стала бы мишенью, ведь это фактически означало бы, что Ауб выступил против неё. Это также навредило бы Сильвестру: его так быстро лишили бы положения наследника. Лучшим выходом было поддержать провозглашение Вероники, нравилось мне это или нет.
Георгина не поняла, когда я сказал ей, что Ауб и первая жена должны выступать единым фронтом, несмотря на всё обучение, которое она прошла как наследница. Мне было очень больно, когда я узнал о её предательских действиях против собственного брата, но по крайней мере Веронике удалось подобрать для неё подходящего супруга. Георгина была умной девушкой и гораздо лучше подходила для правления в Великом Герцогстве, чем в таком маленьком захолустье, как Эренфест. Я был уверен, что после обустройства она обрела там счастье и поняла, что в Аренсбахе может гораздо лучше применить свои таланты, чем в герцогстве самого низкого ранга.
После того как Ауб Фрёбельтак и я получили одобрение на брак наших детей, мы ненадолго встретились, а затем разошлись. То, что он вообще удостоил меня встречи, несмотря на разницу в наших рангах, заставило меня поверить, что с Констанцией будут хорошо обращаться, несмотря на её происхождение. Я был ему за это благодарен.
Конференция герцогов проходила как обычно. Вероника пила чай с другими первыми жёнами, а я посещал различные встречи с Аубами герцогств низкого ранга. Ни на одной из них не произошло ничего примечательного. Обсуждалось, кого Зент выберет своим наследником, но никто из нас не выражал поддержки ни одному из его сыновей. С нашим положением мы должны были быть готовы подстраиваться под дующий ветер.
После завершения конференции я вернулся домой, собрал семью, побочную семью и служащих замка, чтобы сообщить им последние новости, а затем снова принялся за работу. Мой брат Бонифаций отлично справлялся с бумажной работой, но во время конференции герцогов работал не в полную силу, поэтому неизбежно отстал в менее срочных делах. Моя единокровная сестра Ирмхильда, с которой мне предстояло связать свои звёзды на следующей конференции, тоже помогала в кабинете, но всегда старалась сделать своё присутствие как можно менее заметным, чтобы не узурпировать власть моей первой жены. Брак с ней помог бы сгладить разделение на фракции, возникшее после появления Габриэлы в нашем герцогстве и ещё больше усилившееся, когда я исполнил договорённости, заключённые ещё до моего рождения, и женился на её дочери. По крайней мере, моя помолвка немного ослабила волну недовольства, однако по мере того, как тянулись дни и Лейзеганги ждали, наблюдая за действиями фракции Вероники, нарастающее напряжение ощущалось всеми.
На следующий день после моего возвращения в кабинет явился один из охранников зала телепортации — с бледным лицом и дрожащей рукой, в которой он сжимал послание.
— Чрезвычайный вызов от Зента, — выдохнул он, передавая его главному служащему.
Он проверил послание на наличие яда, но не стал вскрывать его и передал мне. С дурным предчувствием я сорвал печать и прочитал содержимое.
Ауб Эренфест,
По наставлению богини времени, переданному мне, Зенту, через её божественную вестницу, вы должны вернуться в дворянскую академию и забрать своё семя Адальгизы. Немедленно отправляйтесь в Дальний зал.
По моей спине пробежал холодный пот, а пульс участился. Ужасные воспоминания, которые я отчаянно пытался похоронить несколько лет назад, нахлынули вновь. В тот роковой день я получил от Зента похожее послание, извещавшее меня о том, что одна из принцесс Ланценавии, так называемых цветов Адальгизы, выбрала меня, чтобы я стал отцом ребёнка и тем самым помог создать «красивый магический камень». Поскольку мне было приказано хранить всё в тайне, я должен был тайком смешивать зелья синхронизации и передать их одному из последователей Зента, когда явлюсь по вызову, — что было легче сказать, чем сделать. До сих пор я был уверен, что главный служащий принял меня за прелюбодея. Он никак не мог не заметить зелье, спрятанное в моих одеждах. Он был проницателен, а Фёрбергеном я благословлён не был.
Тошнота, которую я испытывал во время смешивания зелий, лишь усиливалась с каждым днём ожидания в дворянской академии. Мне совершенно не хотелось встречать зиму с женщиной, которую я никогда не видел и даже имени которой не знал. Для моей несчастной жены, уже столько выстрадавшей, это стало бы ещё одним предательством. Подбадривающие выражения лиц Зента и его последователей, объяснявших мне, как добраться до дворца… Поздравительные взгляды охранников, когда меня вели внутрь… Пустота в глазах цветка, когда она принимала меня в своей постели… Всё это годами преследовало меня в кошмарах. Я не хотел этого делать. Если бы не действие зелий, которые мне дали, я бы даже не смог исполнить возложенный на меня долг. Всё это время перед моими глазами стояли лишь разочарование и боль, которые испытала бы Вероника, узнай она, как я её предал.
После этого «садовники» отвели меня в комнату ожидания, потому что, к своему великому стыду, я не мог перестать плакать. К счастью, они оставили меня одного, и я смог очистить вашеном всё тело, оставаясь вне их поля зрения, но даже после десятка омовений всё ещё чувствовал себя грязным. Ничто во всём Юргеншмидте больше не заставило бы меня почувствовать себя чистым и не избавило бы от накопившейся вины. Я не только изменил жене, но и помог создать ребёнка, которого убьют ещё до крещения. Как Ауб, я должен был быть готов отказаться от любого ребёнка, не соответствующего требованиям по запасу маны, чтобы стать кандидатом в герцоги, но этот ребёнок наверняка превзошёл бы даже моих детей от Вероники, ведь большой запас маны означал лучший магический камень для земель по ту сторону ворот.
После этого в течение первого сезона я просыпался посреди ночи в слезах и держал у кровати таз на случай, если воспоминания снова так скрутят мне желудок, что я не выдержу. Я заметно осунулся, и Вероника была уверена, что меня отравили. Хотя я уверял её, что это не так, она всё же оказалась совершенно права. К сожалению, во всём сущем не существовало зелья, способного исцелить ущерб, нанесённый душе.
С годами, по мере того как воспоминания становились всё более далёкими, я утешал себя знанием, что никто никогда ничего не узнает и что вполне возможно, поспешный союз не привёл к рождению ребёнка. Тем, чьи стихии различались, было трудно принять благословение Энтриндуге, и меня выбрали именно потому, что у меня было то, чего не хватало цветку.
Каким же идиотом я был.
Я не справлюсь с этим один, — подумал я, призывая свечу, чтобы сжечь послание. И всё же Веронику я ни в коем случае не мог взять с собой. Но матерью ребёнка всё равно кто-то должен был стать, а у меня не хватало сил встретить его с любовью, подобающей родителю. Мне также требовалась эмоциональная поддержка, чтобы пережить всё это, и на ум мне пришёл один человек, который мог бы её оказать.
— Бонифаций, Ирмхильда, — сказал я, проглотив подступившую к горлу желчь, — готовьтесь к отъезду. Мы немедленно отправимся к Зенту.
Они не стали задавать вопросов. Вместо этого мы втроём вышли из кабинета, чтобы переодеться в парадную одежду, а потом снова встретились в зале перевозки.
Когда мы прибыли в дворянскую академию, в коридоре нас встретил бледнолицый, но в остальном бесстрастный слуга и проводил в Дальний зал. Стоило нам войти, как мы все замерли перед грозным присутствием, заполнявшим всё пространство.
— Что это такое? — спросил Бонифаций, приготовившись к битве.
Слуга обеспокоенно улыбнулся.
— Прошу, сюда.
С некоторым трепетом я последовал за слугой во внутренний зал, а брат и сестра шли позади. Когда открылись последние двери, присутствие усилилось, и сам воздух стал тяжёлым. На троне во главе зала сидел Зент. Его лицо было белым, как алебастр, и покрытым испариной, но он всё ещё держался прямо. Справа за столом сидела молодая женщина и пила чай из чашки, ведя себя столь непринуждённо, словно сидела в частной беседке весенним днём. Её блестящие темно-синие волосы были собраны белым цветком и шпилькой, с которой свисали семь радужных магических камней. Её хрупкий вид выдавал благородную госпожу, проводившую много времени за вышиванием и на чаепитиях. Однако простой костюм для верховой езды, ремни, увешанные зельями, мешочки, наполненные магическими инструментами, и серебряное лезвие на бедре говорили о том, что ей не были чужды битвы.
— Ауб Эренфест прибыл, — сказал слуга и грациозно вышел из комнаты.
Незнакомая женщина остановила на мне свой лунно-золотой взгляд, и я вдруг обнаружил, что не могу дышать: непреодолимое желание поклониться ей заставило меня опуститься на колени. Позади я услышал, как Бонифаций и Ирмхильда почти одновременно рухнули следом за мной, тоже пытаясь сделать вдох. Вот что значит божественный взгляд.
Когда её суровый взгляд остановился на Бонифации, он заметно смягчился, и давление ослабло, хотя необходимость поклониться ей никуда не делась. Она с любопытством посмотрела на Ирмхильду, после чего снова встретилась со мной взглядом.
— Ауб Эренфест. Я вестница богини времени. По её наставлению вы должны забрать своего сына из Адальгизы и воспитать его в своём герцогстве как кандидата в герцоги.
— Сына? — переспросил Бонифаций, и я чувствовал на своей спине его вопросительный взгляд, но не осмеливался отвернуться от женщины, чтобы ответить ему.
— Я понимаю, Ваше Святейшество, — ответил я, поклонившись ещё ниже.
— Вы должны обеспечить юному Фердинанду образование, необходимое, чтобы стать дворянином и добиться успехов в дворянской академии. Вы обязаны использовать все доступные вам средства, чтобы он выжил. Если Фердинанд поднимется по высокой лестнице, я лично возложу на вас ответственность.
Давление на меня усилилось в десять раз, и я едва не рухнул под его тяжестью.
— Я… понимаю…! — с трудом выдохнул я, и она сняла подавление.
— Я искренне надеюсь, что вы понимаете, — сказала она. — Весь Юргеншмидт рассыпется в белый песок, если он поднимется по высокой лестнице.
— Весь…? — выдохнул я, когда мои брат и сестра ахнули, а Зент поморщился.
Она кивнула.
— Не бойтесь. Он не займёт место Сильвестра и не станет следующим аубом Эренфеста. Вместо этого он станет прекрасным советником, прежде чем исполнит свою истинную роль. В будущем ваше герцогство будет надёжно защищено, если вы будете прислушиваться к наставлениям богини времени.
Я поклонился, благодарный за её ободрение.
Она отвела от меня властный взгляд и сказала:
— Ирмхильда?
— Д-да? — спросила моя сестра, когда женщина перевела на неё взгляд.
Мягко улыбнувшись ей, женщина сказала:
— Пожалуйста, будьте добры к моему Фердинанду.
Её Фердинанд? — подумал я. Что же связывало мальчика с богами, если вестница богини времени действовала ради него и называла его своим? Меня пробрала дрожь, когда я осознал, что принятие этого мальчика под своё крыло имело куда более глубокие последствия, чем я мог представить ещё мгновение назад.
— Конечно, Ваше Святейшество, — ответила Ирмхильда. — Я рада возможности стать матерью, которой меня когда-то лишили.
— Я рада. — Вестница снова повернулась ко мне и сказала: — Прежде чем вы уйдёте, позвольте показать, как правильно молиться, принося ману в основание. Это усилит вашу божественную защиту и, в свою очередь, сделает использование маны более эффективным.
Она повторила для нас молитву полдюжины раз, чтобы мы её запомнили, но это было не обязательно: она почти не отличалась от молитвы для получения божественной защиты. Однако если наставление богини времени заключалось в том, чтобы молиться во время наполнения основания, я был готов повторять её сколько угодно, лишь бы убедиться, что мы молимся в соответствии с её требованиями.
— Похоже, вы всё запомнили, — сказала женщина. — Идите, заберите Фердинанда из того мерзкого, отвратительного места и отведите его домой.
Я посмотрел на Зента в поисках подтверждения, и тот быстро махнул нам, чтобы мы уходили. Когда я уже поворачивался, чтобы уйти, я услышал, как вестница пробормотала:
— Вот бы она позволила мне увидеть маленького Фердинанда… Какой смысл путешествовать во времени, если я даже этого не могу сделать?
Я мог лишь предположить, что под «ней» вестница имела в виду Дрефангуа и что по какой-то причине богиня времени запретила своей вестнице видеть мальчика, несмотря на то что молодая женщина заявляла на него права — или, возможно, именно поэтому. Я не был уверен, что связывало их всех, но счёл лучшим решением по возможности не вмешиваться.
Снаружи ждал один из слуг Зента который проводил нас во дворец Адальгизы. Чем ближе я подходил к этому отвратительному месту, тем сильнее становилось моё беспокойство, а желчь обжигала горло. Я больше никогда не хотел видеть это проклятое здание. Не хотел даже переступать его порог. Я лишь желал забыть, что оно и его безжизненные цветы когда-либо существовали.
Когда мы вошли, одного лишь слегка сладковатого цветочного запаха хватило, чтобы меня затошнило. Ирмхильда и Бонифаций спросили, всё ли со мной в порядке, но я отмахнулся от их беспокойства. Они уже знали, как я предал свою жену. Я не собирался вдобавок показывать им свою слабость.
С трудом подавив тошноту, я шагнул вперёд и сказал охраннику:
— Я — Ауб Эренфест, пришёл забрать Фердинанда.
— Фердинанда? — переспросил мужчина. — Мальчика?
— Да.
— Ему дали другое имя?
Я покачал головой, гадая, не произошла ли какая-нибудь ошибка.
Мужчина почесал подбородок и повернулся к одному из садовников.
— Ты не знаешь, дали ли кому-нибудь из мальчиков настоящее имя?
Женщина покачала головой, и я снова сглотнул. Детям даже не давали имён…
Охранник снова посмотрел на меня и сказал:
— Что ж, если здесь есть ваш сын, мы его найдём. Идёмте, посмотрим записи.
Нас проводили дальше, в зал для встреч, почти точную копию того, где я пытался смыть грязь с души после того, что меня заставили сделать. Мне пришлось спрятать руки в рукава, чтобы скрыть их дрожь.
В конце концов к нам присоединился садовник и спросил:
— Когда вы посещали дворец?
— Я… не уверен, — честно ответил я. Годы словно слились воедино, и я мог сказать лишь, что это было до крещения Сильвестра, но сколько именно времени прошло до крещения, я не знал.
— Больше четырёх лет назад.
— С каким цветком вы встречались?
Я поморщился, стараясь отогнать воспоминания, но постарался достаточно сосредоточиться, чтобы вспомнить имя. После моего долгого молчания садовник спросил, помню ли я цветок на двери, но я не помнил. Я даже не знал, что на двери был цветок. Тогда я старался как можно крепче закрыть глаза, пытаясь стереть своё сознание, будто его никогда не существовало. В тот момент я лишь хотел стать пустым — простым магическим инструментом без чувств, который просто делал то, что ему велели.
Но одно я помнил и никогда не забуду — её лицо. — У неё были… белые волосы… и золотые глаза, — наконец прохрипел я.
— А, принцесса Левария, — сказала женщина. — Одну минуту.
Когда она ушла, я принялся ходить по комнате, не в силах усидеть на месте, пока воспоминания продолжали терзать меня. В конце концов Ирмхильда спросила:
— Что всё это значит?
Я покачал головой, но Бонифаций вмешался, как всегда быстро уловив суть происходящего:
— Это ведь то, о чём однажды говорил отец? Вызов от Зента, который получают некоторые аубы.
В ответ я лишь кивнул.
Сухожилия на руках Бонифация едва не заскрипели, когда он сжал кулаки, но больше ничего не сказал, и Ирмхильда замолчала.
После, должно быть, нескольких ударов колокола дверь открылась, и садовница вошла вместе с охранником. Тот бросил на меня странный взгляд, после чего они привели маленького мальчика. При виде него моё сердце остановилось. У него были мягкие светло-голубые волосы, коротко остриженные почти у самой кожи головы, но цвет волос был единственным сходством между нами. Всё остальное принадлежало безжизненному цветку — от светло-золотых глаз мальчика до его резких, хоть и изящных черт. Глядя на него, я снова увидел перед собой тот ужасный день.
Как богиня могла быть настолько жестокой?
— Мать мальчика назвала его Фердинандом, — сказала садовница, переводя взгляд с меня на подозрительного охранника и обратно. — Хотя, похоже, вы… каким-то образом уже это знали.
Ирмхильда склонила голову набок и спросила:
— Разве для отца так странно знать имя своего ребёнка?
Охранник пожал плечами.
— Возможно, и нет, если мальчику уже дали имя. Здесь мальчики получают имена только перед уходом, так что его только что отвели к матери, чтобы она дала ему имя.
— Это была моя… мать? — спросил мальчик тонким и чистым, как звон колокола, голосом.
Я попытался скрыть боль за натянутой улыбкой, опустился на колени перед мальчиком, чьё лицо годами являлось мне в кошмарах, и сказал:
— Здравствуй, Фердинанд. Я твой… Я твой отец. Сегодня ты… пойдёшь со мной домой.
— Отец…? — повторил он, широко раскрыв глаза и всматриваясь в мои. — Домой? — Он перевёл растерянный взгляд на садовницу и спросил: — Разве я не должен стать магическим камнем?
Бонифаций резко вдохнул, а Ирмхильда ахнула; её зелёные глаза наполнились слезами. Я вопросительно посмотрел на неё, и она кивнула.
— Фердинанд, — сказал я, — ты не станешь магическим камнем, а будешь опорой Эренфеста, своего нового дома. Я буду твоим отцом, а госпожа Ирмхильда — твоей дворянской матерью. Ты пойдёшь со мной?
Я протянул к нему руку, и после ободряющего кивка садовницы он вложил свою маленькую холодную ладонь в мою. По спине пробежала дрожь, но я изо всех сил старался скрыть отвращение. Этот ребёнок был невиновен. Он не был виноват в том, что меня заставили его создать, и не заслуживал превращения в магический камень. Если именно он был единственным, что отделяло Юргеншмидт от полного уничтожения, тем более следовало его защищать.
И всё же я знал: сколько бы раз ни повторял эти слова про себя, при каждом взгляде на Фердинанда я никогда не перестану видеть лицо безжизненного цветка.
Когда мы вернулись в Эренфест, Вероника ожидаемо пришла в ярость, поэтому я попросил Ирмхильду забрать его в своё поместье — ради его безопасности и душевного спокойствия моей жены. По словам садовницы, тем летом Фердинанд должен был превратиться в магический камень, а значит, в следующий сезон своего рождения ему исполнилось бы семь лет. Когда именно это должно было произойти, я не знал, поэтому мне велели отмечать его день рождения весной — именно тогда он покинул дворец. Я не помнил, в какой сезон ездил в дворянскую академию, только то, что это было не зимой и не во время конференции герцогов, так что узнать его настоящий сезон рождения не представлялось возможным. Я решил последовать полученным указаниям, благодаря чему у Ирмхильды оставался год на обучение мальчика. После нашей церемонии звездного сплетения в следующем году я попрошу её стать ему матерью и крестить его, когда конференция герцогов подойдёт к концу.
Или, по крайней мере, таков был мой план.
Ирмхильда внезапно умерла от яда перед конференцией. В тот вечер ко мне пришёл Бонифаций, горько нахмурившись. Он с силой опустил на мой стол инструмент блокировки звука и налил себе большой бокал вина.
— Это Вероника, — прорычал он.
— Что? — спросил я в полном недоумении, вытирая слёзы с глаз. — Как…?
— Я просто знаю, — сказал он, со стуком поставив пустой бокал и налив себе ещё.
Его интуиция никогда его не подводила, но я не мог заставить себя ему поверить.
— Вероника не убила бы нашу сестру. Она знает, что сестра значила для нас.
— Я говорю тебе, что это сделала она, и вот почему, — сказал он, указывая на меня пальцем. — Она не хотела делиться своей силой. Не хотела делиться тобой. Она устранила голос Лейзегангов, прежде чем он смог прозвучать. Запомни мои слова — следующим станет мальчик.
А, вот оно что, подумал я, откинувшись в кресле. Бонифаций всегда поддерживал семью своей первой жены, Лейзегангов. Однако когда Вероника стала дворянской матерью Фердинанда, мой брат поймёт, насколько сильно ошибался.
Однако интуиция моего брата, как всегда, оказалась безошибочной. Вероника не только отказалась стать матерью Фердинанда, из-за чего его крестили как ребёнка герцога без матери, но и почти каждый вечер начала жаловаться мне на исходившую от него угрозу для Сильвестра. Я пытался убедить её, что, каким бы выдающимся он ни был, ребёнок без матери никогда не сможет вытеснить официально названного законного наследника.
Однако в конце лета, после крещения Фердинанда, я понял, насколько наивно было с моей стороны считать, что Вероника меня слушает.
Мы собрались за столом на ужин и снова ели аренсбахские блюда, когда Сильвестр выронил вилку и ахнул:
— Фердинанд?!
Я посмотрел в его сторону и увидел, как лицо мальчика покраснело, а сам он схватился за горло и упал с кресла. Это почти в точности напоминало то, как много лет назад Георгина отравила Сильвестра, а на лице Вероники отражалось ликование моей дочери.
— Быстрее! — рявкнул я. — Принесите противоядие!
Сильвестр уже был рядом со своим младшим братом, когда я подбежал, но слуги Фердинанда там не было. Он стоял поодаль с безучастным лицом и ждал указаний Вероники. Я свирепо посмотрел на своего слугу, и тот быстро достал противоядие, которое я изначально велел приготовить. Дав противоядие младшему сыну, я посмотрел на жену и содрогнулся, увидев разочарование на её лице.
Мой брат был прав. Моя жена убила мою сестру и собиралась убить моего сына, который пришёл ко мне по наставлению богини времени.
Меня пробрала сильная дрожь. Если я ничего не предприму, не только этот невинный ребёнок поднимется по высокой лестнице, но и сам Юргеншмидт рассыплется в белый песок.
В ту ночь я впервые в жизни повысил голос на Веронику, но уже на следующий день она снова попыталась его отравить.
После ужина я призвал жену к себе в покои и велел ей сесть напротив, после чего разложил перед собой магический контракт.
— Что это? — спросила она.
— Контракт, — сказал я. — Ты поклянёшься, что не убьёшь Фердинанда.
Она фыркнула и скрестила руки на груди.
— Ни за что.
Я этого и боялся. Тяжело вздохнув, я наклонился вперёд и упёрся лбом в сложенные руки. Я не хотел этого делать, но на кону была судьба всей страны.
— Вероника, ты подпишешь этот контракт, иначе я с тобой разведусь.
— Ты не посмеешь…
— Посмею.
— Из-за какого-то бастарда?!
— Из-за моего сына — да, — сказал я, подняв взгляд и встретившись с её яростным взглядом. — Я не позволю своей жене убить моего ребёнка.
Она долго смотрела на меня, затем схватила контракт и прочитала его. Фыркнув, она написала своё имя, сунула мне пергамент, а потом нахмурилась, наблюдая, как золотое пламя поглощает его. После этого она молча вышла из моих покоев, тяжело топая. Почти месяц она не сказала мне ни слова, но вскоре снова стала улыбаться. Я решил, что она передумала, однако всего через несколько недель Фердинанд снова был отравлен. На этот раз отравление не оказалось смертельным, так что Вероника не нарушила контракт, а когда я попытался найти доказательства её вины, след привёл к одному из её преданных последователей, который сам поднялся по высокой лестнице. После третьего такого случая я перестал искать виновных. Было бессмысленно терять подданных из-за несмертельного отравления, особенно если это использовали, чтобы разжигать ещё большее недовольство. Однако я назначил Рихарду его главной слугой, вместо человека, выбранного Вероникой. Рихарда была верна Аубу и потому должна была защищать юного Фердинанда от тех, кто ему угрожал.
За ужином Фердинанд почти перестал разговаривать, но это было вполне ожидаемо. Вероника слишком явно показывала своё презрение к мальчику, и он, скорее всего, не хотел рисковать, вступая с ней в беседу. Я тоже почти не разговаривал с ним и, хотя мне стыдно в этом признаваться, отчасти был рад сохранявшейся между нами дистанции. Казалось, с каждым днём он всё больше становился похож на свою мать, особенно теперь, когда сделался менее выразительным, и один его вид вновь возвращал меня к боли того ужасного дня. По крайней мере, у него был Сильвестр, который охотно принял его и души в нём не чаял, как старший брат, так что Фердинанд не был лишён семейной любви.
Однако в ночь, когда Фердинанд получил звание лучшего среди первокурсников в дворянской академии, я мельком увидел, каким он был на самом деле. Я никогда не ожидал, что кто-то из Эренфеста удостоится такой чести, и не мог не выразить свою гордость тем, что именно мой сын получил прямую похвалу от самого Зента. Его обычно холодное лицо растаяло, сменившись детским восторгом: он радостно ловил каждое моё слово и взволнованно разговаривал со мной всю ночь. В его счастливом взгляде не осталось и следа того пустого цветка. Вот каким был ребёнок, которого я не замечал, каждый раз видя в нём лицо его матери.
Когда мы вернулись в Эренфест, я обнаружил, что моя жена загнала Фердинанда в угол и требовала, чтобы он отдал ей свой камень посвящения имени в доказательство верности герцогству. Я сразу понял, что она решила, будто нашла способ обойти контракт. Вероятно, она рассудила, что если прикажет ему убить себя, то магия контракта, связывающая её, не активируется, ведь он умрёт от собственной руки, а не от её руки. Это была идиотская затея, которая вполне могла одним махом лишить меня и жены, и ребёнка. В отчаянии я вмешался и сказал, что он может отдать свой магический камень посвящения имени мне. Так он никогда не окажется под давлением Вероники, вынуждающей его передать ей камень. Мне было ужасно принимать его имя, когда камень был готов, но я не знал лучшего способа сохранить ему жизнь.
В последующие годы Рихарда и Сильвестр по отдельности приходили ко мне и сообщали, что Вероника, вероятно, убьёт Фердинанда, но ни один из них не понимал, что физически она не могла этого сделать. Конечно, я поговорил с ней и предположил, что причина их тревог исчезла, поскольку больше не получал жалоб. Однако по мере того, как приближался конец моей жизни, всё сильнее становился и страх, который я годами пытался игнорировать. Стоило мне взойти по высокой лестнице, как Вероника больше не была бы связана магией контракта и пришла бы за Фердинандом. Когда я вернул ему магический камень посвящения имени, то дал ему последнюю защиту, какую только мог: заставил его поклясться служить Эренфесту и никогда не становиться Аубом. Если бы он ограничился должностью министра, после моей смерти у Вероники не было бы причин преследовать его.
Испуская последний вздох, я надеялся, что этого будет достаточно, чтобы исполнить поручение, данное мне богиней времени.