Сухие листья кружились на ветру, и лишь крики мелких зверьков, сбившихся в кучу и спасающихся бегством в ночной тишине, прерывали этот танец. Запах крови и унишама заполнил ноздри Фердинанда, когда он почувствовал мягкую тяжесть у себя на груди. Опустив взгляд, он увидел в своих руках маленькую, неподвижную Розмайн. Вид её обмякшего, холодного тела едва не вверг его в то же отчаяние, что грозило раздавить его всего лишь колокол назад, но разум взял верх прежде, чем эмоции успели захлестнуть его. Это была та самая ночь, когда Розмайн отравили. Она всё ещё была жива.
Он плотнее укутал её в ткань и прижал её голову к своему плечу, стараясь обеспечить ей достаточно пространства для дыхания и максимальный комфорт; он знал, что она всё ещё осознаёт происходящее, даже если не может открыть глаза.
Зачем боги вернули его в этот момент, когда он уже был бессилен что-либо предпринять? Разве они не обещали дать ей здоровое тело? Зачем ждать момента, когда станет слишком поздно предотвратить вред, погрузивший её в сон на два года? И вообще, в каком мире это может считаться годом после её крещения? Прошло уже целых два сезона с обещанного срока.
С другой стороны, речь шла о богах. Когда на кону стоит двадцатилетний срок, два сезона — это лишь мгновение ока.
— Фердинанд, подожди! — раздался совсем рядом громкий, властный голос Бонифация. — Я присмотрю за ней в своём поместье!
Он резко вскинул полный ярости взгляд, крепче прижимая к себе Розмайн; вся дворянская вежливость испарилась, когда он почувствовал, как жизнь во второй раз за столь короткий срок покидает её тело.
— Сейчас я единственный, кто может спасти Розмайн! Не смей мешать!
Когда он уже собирался вызвать своего ездового зверя, раздался поразительно высокий голос Корнелиуса:
— Дедушка, пожалуйста, оставь Розмайн господину Фердинанду!
Он вылетел из леса, протягивая руку.
— Господин Фердинанд, возьмите это! Это магический камень Розмайн.
Добравшись до них, он открыл клетку на её поясе и опустил камень внутрь.
Когда мальчик начал извиняться перед ней, Фердинанд резко бросил:
— Если тебе действительно жаль, иди и поймай тех, кто причинил ей вред. Тот червь, которого раздавил Бонифаций, был всего лишь слугой. И ты, Бонифаций, если не сможешь поймать их живыми, хотя бы головы оставь целыми, чтобы мы могли просмотреть их воспоминания.
На этот раз он обязательно добудет улики против Герлаха, а если не выйдет, то теперь, зная, что искать, у него будет множество других способов загнать этого змея в ловушку.
Корнелиус и Бонифаций помчались в ту сторону, откуда мальчик слышал топот копыт. Как только Фердинанд взмыл на своём ездовом звере и понёсся к храму, он наклонился и прошептал:
— Розмайн, я спасу тебя, чего бы это ни стоило.
Голос сорвался, но он проглотил подступивший ком в горле и умоляюще продолжил:
— Так что, пожалуйста, сопротивляйся яду так долго, как только сможешь.
От резких движений его ездового зверя она немного съехала с его плеча, и он поправил её, бережно заправив выбившиеся пряди темно-синих волос обратно в ткань. Мысленно он уже проклинал богов за то, что они швырнули его из одной из худших ночей в его жизни прямо в другую. Неужели это была месть Местионоры за нападение на Эрвермина? Разве первых двадцати одного года его жизни было недостаточно, чтобы позабавить их?
Вместо того, чтобы выплеснуть гнев, он прикусил язык и попытался сдержать ярость. Не было никакого смысла обижать тех, от кого он всё ещё мог получить выгоду.
Прибыв в храм, он почти бежал по коридорам, пока не добрался до покоев главы храма.
— Открывайте! — крикнул он, не в силах дотянуться до дверной ручки с Розмайн на руках.
Фран резко распахнул дверь, ахнув:
— Главный священник, что за… Госпожа Розмайн?!
— Её отравили. Я отправлюсь за противоядием. Пока я буду в мастерской, переоденьте её во что-нибудь белое. И не убирайте ткань у неё во рту.
— Понятно.
Он заставил себя ослабить хватку, чтобы Фран мог перехватить из его рук хрупкое тело Розмайн. Иррациональные инстинкты кричали о невосполнимой утрате, когда она выскальзывала из его объятий, и он чувствовал, как вместе с ней ускользает и его самообладание. Хотя ему хотелось взять её с собой в мастерскую, чтобы как можно скорее ввести ей противоядие, ей нужно было как можно быстрее погрузиться в юреве, и они не могли позволить себе задержку на этот крюк.
Вместо этого, как только она оказалась в руках Франа, он вылетел из комнаты и бросился в свои покои. Он ворвался в мастерскую и замер в замешательстве, окинув взглядом царящий здесь беспорядок. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз видел её в таком состоянии, и на мгновение он почувствовал себя потерянным, глядя на груды бумаг и хаотичные стопки материалов. Куча из радужных магических камней в форме капель, белых ветвей и прочих материалов, которые он собрал в будущем с этого момента в прошлом времени, занимала почти всё свободное пространство на полу. Неужели гнев Местионоры простирался так далеко, что она решила досадить ему именно в такой момент?
Приложив немало усилий, он заставил себя сосредоточиться и вспомнил, что всегда хранит противоядия в одном и том же месте, чтобы иметь к ним доступ в любой момент. Схватив нужное зелье и пипетку из соответствующего ящика, он захлопнул двери мастерской и своих покоев и помчался в комнату Розмайн.
Когда он вошел, слуги как раз снимали с неё платье; её обмякшее тело удерживал дрожащий Фран.
— Оставьте её в нижнем белье.
Он чуть не приказал немедленно принести её в том виде, в котором она есть, но холодный воздух мог навредить ей сильнее, чем время, затраченное на защиту от него.
— Укутайте её в одеяло, чтобы согреть, и несите ко мне.
На ошеломленные взгляды служанок он рявкнул:
— У нас нет времени на пустяки, и после введения противоядия она всё равно будет в юреве.
Если они решат одеть её сейчас, то только зря потратят время на повторное раздевание. Когда Моника укутала её в одеяло, Фердинанд сел и протянул руки.
— Фран, отдай её мне.
Его взгляд буквально кричал: Живо!
Когда она снова оказалась в безопасности в его руках, он вставил пипетку, полную зелья, ей в рот и начал медленно капать ей в горло. Его рука дрожала, а перед глазами всплывали картины того, как красная жидкость стекает из уголка её рта, но он отогнал эти видения. Закончив вводить нужную дозу, он проверил её пульс и вздохнул, едва не рухнув от облегчения, когда почувствовал биение сердца под кончиками пальцев.
— В этот раз я не опоздал.
— В этот раз...? — начала Никола, но тут же замолчала, получив выговор от Франа.
— Главный священник, — сказал он, подойдя ближе, — я сейчас заберу её, чтобы вы могли подготовить юреве.
— Хорошо. Следите, чтобы она лежала вот так, и следите за положением её языка, чтобы он не мешал дыханию. — Он встал, давая Франу сесть, и только когда слуга расположился так, как ему было нужно, он передал ему Розмайн.
Убедившись, что её держат правильно, он зашел в её тайную комнату и принялся за подготовку юреве. Сначала он налил немного зелья в чашку. Затем он начертил все необходимые магические круги: от тех, что располагались на дне ванны, до тех, что соединяли котел с юреве и кувшин, который он собирался использовать для переливания.
— Фран, — позвал он, открывая дверь в комнату. — Неси её.
Он не собирался ждать, пока она сможет пошевелиться достаточно, чтобы самой дотянуться до магического камня. Её мана затвердевала, и время было на вес золота.
— Фран, — пробормотала Розмайн, — пожалуйста, передай письмо Лутцу. Занимайся делами храма так, как если бы я была в замке. Все мои слуги очень искусны, так что я полагаю, всё пройдет гладко. Пожалуйста, сделай всё, что в твоих силах. И Фердинанд... —
— Вот, выпей это, — сказал он, поднося чашку к её губам. Фран попыталась взять её, но когда Фердинанд отказался её отдавать, он просто продолжил держать её. Розмайн слабеющими, дрожащими руками потянулась к чашке, и Фердинанд придержал её за локоть, пожурив:
— Идиотка, не пытайся держать её сама, когда едва можешь пошевелиться.
Её затуманенный взгляд стал колючим от гнева, и он не смог сдержать ухмылки. Какое же это было облегчение — снова видеть хотя бы малую часть её глупо честного выражения лица. Он кивнул Франу, чтобы тот помог ей допить, а затем повернулся, чтобы наполнить ванну.
— Ого, — сказала она, — они словно соединены между собой... кувшин и котел...
Он почти забыл, насколько даже эти простейшие магические круги приводили её в восторг ещё до того, как она поступила в академию.
— Так и есть, — ответил он. — А теперь, Розмайн, тебе нужно поспать какое-то время.
— Точно, насчёт моих слуг в замке...
— Я верну их в храм.
Она одарила его теплой, разрывающей сердце улыбкой.
— Я тебе безмерно... благодарна.
Её слова прервались зевотой.
— Я хочу спать.
— Это из-за зелья, — сказал он, ставя кувшин. — Этого должно хватить. Вот.
Фран по его знаку передал её ему, и он медленно опустил Розмайн в юреве. По её телу красным загорелись линии маны, и хотя его проверка показала, что с маной у неё всё же было не так плохо, как он помнил в первом плетении, улучшение не выглядело достаточно большим, чтобы хоть сколько-то сократить её сон.
— Розмайн, я уничтожу всех, кто тебе угрожает, и защищу тех, кто тебе дорог. Теперь ты можешь спокойно уснуть.
Она снова одарила его той самой нежной улыбкой:
— В таком случае, я доверяю всё тебе.
Затем её взгляд затуманился от беспокойства, и она спросила:
— Ты будешь здесь, когда я проснусь?
Проявляла ли она столько нужды в его обществе во время своего первого сна? Он так не думал. Тогда она вела себя гораздо спокойнее. Возможно, то, что её поместили в юреве раньше, позволило ей в этот раз проявить больше эмоций. Он наклонился и сказал:
— Конечно, буду. Отдыхай, Розмайн.
Её глаза закрылись, и он уложил её обратно, наблюдая, как она погружается в зелье.
— Фран.
— Да, главный священник?
— Приведи её покои в порядок и разбери её документы. Убедись, что нашел все инструкции, которые она оставила, и подготовь их к отправке завтра. Завтра тебе также нужно будет сообщить об этом остальным её слугам.
— Слушаюсь, главный священник.
Когда Фран ушел, Фердинанд сжал край ванны и сердито уставился в потолок.
— Это не то, о чем мы договаривались.
Разумеется, ответа не последовало, хотя он его и не ждал. Боги получили от него всё, что хотели, и они знали, что он не позволит миру, в котором жива Розмайн, рассыпаться в прах. Когда это она стала для него такой явной слабостью?
Наблюдая, как её маленькое детское тело плывёт в юреве, он наконец задержался достаточно, чтобы оценить свои чувства к ней. Её взрослая форма была настолько прекрасной, что он считал её божественной. Если добавить к этому то, что она была не просто единственным человеком, который по-настоящему заботился о нём так, как он и представить не мог, но ещё и единственной женщиной, которую он сумел почувствовать после того, как достиг своей осени, если не считать одного исключения, на которое он не собирался тратить ни единой мысли, неудивительно, что он хотел её так, как Эйвилиб хотел Гедульрих.
И если при воспоминании о ней такой, какой она была, в нём и шевелились эти чувства, то её детский облик лишь ещё сильнее пробуждал защитное чувство Эруахлерена, к его немалому облегчению. Он с трудом мог представить себе нечто хуже, чем стать именно таким человеком.
Тем не менее, он не мог допустить, чтобы она снова оказалась втянута в вынужденную помолвку с Вильфридом. Это не только сделало бы несчастными всех участников процесса, но и не помогло бы защитить её от самого страшного — того, что Центр может её забрать. Он также не мог гарантировать, что события развернутся так же, как в прошлый раз, когда её вторая помолвка распалась, особенно когда он не мог предсказать, как поведут себя боги. Разумеется, идеальным решением для него было бы обручить её с самим собой, и хотя ему хотелось бы, чтобы это произошло ближе к её «осени», он понимал, что обстоятельства этого не позволят. Планирование обещает быть головной болью. Ему нужно будет одновременно убедить Сильвестра отказаться от идеи о том, чтобы сделать Вильфрида наследником трона, гарантировать, что ни он сам, ни Розмайн не смогут унаследовать эту должность, и каким-то образом сдержать Лейзегангов, когда о помолвке объявят.
Что ж, об этом придется подумать позже. Сейчас ему нужно было отправиться в замок.