Несколько дней спустя Фердинанд стоял в своей мастерской и смотрел на магический камень помолвки. Высеченные на нём слова выражали его чувства, но оставляли во рту горький привкус. Вздохнув, он убрал камень обратно в коробку и отложил её. Затем снова принялся за работу над формулой для создания красителя цвета волос Розмайн. Он предпочёл бы поручить это служащим высшим дворянам Розмайн, но те и без того были заняты в Александрии или печатной промышленностью.
Казалось, прошло всего несколько мгновений, как угол его комнаты вспыхнул золотым и чёрным пламенем. Пламя исчезло, открыв Розмайн — с лёгким румянцем на щеках и ожиданием в глазах. Когда она скользнула к нему, он убрал штап и повернулся к ней. Пламя Бренвармме согревало его грудь и заставляло сердце бешено колотиться. Она и правда была прекрасна. Но вскоре он больше не смог сдерживаться, притянул её к себе и погрузился в аромат её унишама. Он держал её в объятиях, пока желание поцеловать её почти не пересилило его. Тогда он отпустил Розмайн и сделал шаг назад.
С того дня, как она подарила ему плащ, он старательно не целовал её снова, опасаясь, что манящий вкус её маны подтолкнёт его к чему-нибудь, пока они будут вдвоём в тайной комнате, о существовании которой никто не знает.
Чтобы отвлечься, он повернулся к рабочему столу и сказал:
— Я добился некоторого прогресса с чернилами, но их всё ещё нужно сделать на несколько оттенков темнее, чтобы они соответствовали цвету твоих волос.
Взяв прядь её волос пальцами, он повторил прежнее сожаление:
— Жаль, что на фоне плаща они не будут выделяться.
Она беззаботно пожала плечами.
— Я скоро начну завязывать волосы, так что это ненадолго станет проблемой.
Он не мог согласиться с её представлением о времени, но оставил эту мысль при себе: на мгновение поднёс прядь её волос к губам, а затем снова повернулся к смешиванию.
— Я привёз с собой несколько ингредиентов, произрастающих в Александрии. Будь добра, достань плод блауста. Он большой и круглый…
—…с тёмно-синей кожурой и чёрным стеблем. Я знаю, — сказала она. Увидев его удивлённый взгляд, она добавила: — Я слушала, как ты рассказывал о том, что собирал, когда мы разговаривали каждый вечер. Может, я и не запомнила всё, но старалась запомнить как можно больше.
Его глаза расширились, а внутри разлилось тепло. В предыдущем плетении он и не надеялся, что она хранит для него пламя Бренвармме — лишь родственную привязанность. Даже после того, как у неё появилось восприятие маны, она не показывала, что понимает тонкости отношений между мужчинами и женщинами. Похоже, танец Блуанфы её совершенно не интересовал, а всё, что её не интересовало, она с большой вероятностью игнорировала или забывала.
То, что в этом плетении она, несмотря на отсутствие интереса к смешиванию, постаралась запомнить даже названия и описания ингредиентов, о которых он ей рассказывал, тронуло его сильнее почти всего, что она когда-либо ему говорила. Даже не произнося этих слов, одним простым жестом она сказала: «Я люблю тебя» — куда яснее, чем могли бы сказать сами слова.
Ему нужно было ответить тем же и выразить свои чувства. Когда они закончили испытывать блауст и выяснили, что он приблизил цвет к желаемому оттенку, но не совсем, он попросил её прибраться. Она вопросительно посмотрела на него, но он не обратил внимания и подошёл к одной из коробок, которую привёз с собой из Александрии. Достав оттуда стопку бумаг, он протянул её Розмайн, как только она закончила убирать всё после эксперимента.
— Что это? — спросила она, взяв бумаги и начав их перелистывать. Её руки замерли, а широко раскрытые глаза пробежали по словам, нацарапанным на страницах. Прочитав несколько страниц, она с радостной надеждой посмотрела на него и запыхавшимся голосом спросила: — Это истории из Ланценавии?
Когда он кивнул, она задрожала и зажмурилась, словно пытаясь что-то сдержать. Но уже через несколько мгновений сдалась, вскинула руки и воскликнула:
— Хвала Богам! Из её кольца вырвался Свет и покрыл весь потолок, заставив Фердинанда заметаться по комнате и накрывать ингредиенты и незаконченные исследования, чтобы её мана их не испортила. Затем, пока Свет её благословения ещё не погас, он быстро достал монокль из мешочка и надел его.
Всё оказалось так, как он и подозревал. Среди прочих стихий присутствовал Хаос. Похоже, молитвы Богам в целом включали и Каосаифу. Возможно, именно так он заслужил божественную защиту Богини. Вздохнув, он снял монокль и постучал пальцем по виску. Не могло быть, чтобы у Розмайн не было такой защиты.
— Прости…
Он поднял взгляд и моргнул.
— Почему ты извиняешься?
Виновато опустив взгляд, она пробормотала:
— Прости, что выпустила благословение и доставила тебе столько хлопот и раздражения.
— Нет, — покачал он головой. — Я должен был предвидеть такую реакцию и подготовиться. Тебе не за что извиняться. К тому же я предпочёл бы, чтобы ты потеряла контроль в таком уединённом месте, как это. В конце концов, для этого и существуют тайные комнаты.
На её лице снова появилась улыбка, и она села на его скамью.
— Ты уже прочитал эти истории?
— Разумеется. Мне нужно было убедиться, что они подходят для публикации, в отличие от той бесстыдной истории, которую ты написал в юности.
Она раздражённо посмотрела на него.
— Между прочим, по меркам мира снов эта история была совершенно невинной.
— Мне даже страшно представить, что же тогда считается бесстыдством.
Наклонив голову, она сказала:
— Разве не очевидно? В них подробно описывалось, что происходит зимой. Во многих даже были картинки.
У Фердинанда отвисла челюсть. Он не мог поверить своим ушам.
— Т-ты читала эту… эту… мерзость?!
— Ну да, — беззаботно пожала она плечами. — Однажды я нашла под кроватью у своего друга коллекцию непристойных книг. Ну, это были книги, так что…
Она тихонько хихикнула, словно предаваясь приятному воспоминанию.
— Ах, как же долго я потом его дразнила.
Прикрыв одной рукой лоб, а другую примирительно подняв перед собой, он взмолился:
— Прекрати. Я не хочу слушать о том, как ты обсуждала зимние дела с другим мужчиной.
— Ой, прости, — ответила она с виноватой улыбкой. — Ты ведь знаешь, что у меня никогда не было практического опыта — ни здесь, ни в мире снов, верно?
— Да, знаю.
Она протянула ему руку, и он взял её, позволив ей усадить его на скамью рядом с собой.
— Не переживай. Я понимаю, почему написанная мной история считается неприличной.
Она послала в его ладонь импульс маны, словно желая подчеркнуть свои слова.
— Не то чтобы я собиралась читать такие вещи нашим детям в качестве сказок на ночь.
При виде гримасы Фердинанда Розмайн наклонила голову и спросила, что случилось. Он хотел отмахнуться, но слишком долго откладывал этот разговор, а крайний срок для его обсуждения стремительно приближался. Стиснув зубы, он отвернулся от неё, собирая всю решимость, какую только мог.
— Розмайн, я… я не уверен, что могу быть отцом твоих детей.
Тишина, казалось, растянулась на целую вечность. Когда, как ей показалось, прошли годы, она нерешительно спросила:
— То есть ты можешь быть [#%€£¥|%]?
— Что?
— То есть ты физически не способен наделить женщину бременем Гедульрих?
Он повернулся к ней с недоверчивым выражением на лице.
— Что? Нет! У меня всё работает как надо.
— А… — сказала она, заливаясь румянцем.
— Идиотка, — пробормотал он, прикрыв лицо рукой. — Я имел в виду… Розмайн, ты знаешь правду о моём происхождении. Женщина, которая меня родила, взяла на себя бремя Гедульрих лишь для того, чтобы создать магический камень. Первые несколько лет моей жизни со мной обращались как с таким камнем. Я ни разу не разговаривал с этой женщиной, кроме того дня, когда она дала мне имя. Когда я приехал в Эренфест, мне назначили воспитательницу, которая стала бы моей матерью, если бы до моего крещения не поднялась по высокой лестнице. С отцом я почти не проводил времени, а Вероника… — Он поморщился и постарался отогнать эти воспоминания. — Я… Я не могу быть отцом. Я не получал такой же любви, как ты. Я не знаю, как растить ребёнка и окружать его любовью, как это делала твоя семья. Я настолько плохо лажу с детьми, что Сильвестр запретил мне проводить время с его детьми, пока они были маленькими.
Он опустил взгляд на свои руки и медленно сжал их в кулаки.
— Как ты можешь доверять кому-то вроде меня своих драгоценных детей?
Её маленькая тёплая рука обхватила его ладонь, и её нежный голос произнёс:
— Я могу доверить тебе своих детей, потому что на собственном опыте знаю, как ты будешь к ним относиться.
Он фыркнул.
— Разве ты однажды не назвала меня фабрикой по раздаче травм?
— Ну, можно и так сказать, но, справедливости ради, ты думал, что в прошлой жизни я была дворянкой и потому знакома с тёмной стороной этой культуры. Как только ты понял свою ошибку, ты сразу попытался облегчить моё бремя, разве нет?
Он не ответил.
— И знаешь, — продолжила она, — для человека, который считает себя неспособным ладить с детьми, Вильфрид, Шарлотта и Мельхиор всё равно тебя любят. Да, ты строгий, и требования у тебя очень высокие, но разве они всё равно тебя не уважают?
Фердинанд вспомнил лицо Вильфрида, когда тот плакал в этой самой комнате и говорил, что не хочет, чтобы Фердинанд покидал Эренфест. Затем он вспомнил лицо Шарлотты, когда она пришла к нему за советом по поводу учебной программы. Наконец, он вспомнил лицо Мельхиора, когда тот заявил, что пройдёт все три курса в дворянской академии, как это сделал Фердинанд. В предыдущем плетении ни один из них не был к нему особенно привязан. Более того, Вильфрид даже относился к нему с некоторой враждебностью. Фердинанд не мог понять, что именно он сделал иначе, раз их отношение к нему так сильно изменилось. Он уделял им больше времени на тренировках и обучении, но чем больше они узнавали о его суровом характере, тем сильнее должна была становиться их неприязнь, а не слабеть.
Розмайн крепче сжала его руку и продолжила:
— Правда, твою доброту трудно понять, но я довольно быстро научилась её замечать. Наши дети вырастут, окружённые ею, и будут инстинктивно её чувствовать. Не стану притворяться, будто это будет легко. Тебе будет очень трудно, ведь у тебя нет счастливых воспоминаний о детстве, которые можно было бы взять за образец. Но не забывай, что я буду рядом с тобой.
Она радостно хихикнула и добавила:
— И Гюнтер тоже. Если попросишь, он обязательно устроит тебе ускоренный курс по тому, как быть заботливым отцом. Хотя, если подумать, он сделает это, даже если ты не попросишь.
Она отпустила его руку, затем взяла его за щёку и повернула к себе. В её глазах снова светила такая нежность, что у него перехватило дыхание и заболело сердце.
— Фердинанд, когда я впервые попала в дворянское общество, ты был моим Эруахлереном, моей Шуцерией и моим якорем. Когда меня похитили и отравили, я мысленно звала именно тебя. Когда дедушка нашёл меня, мне было страшно, но стоило тебе поймать меня и заключить в объятия, как я поняла, что в безопасности. Я могла спокойно спать в юреве, потому что знала: тебе я могу доверить всё. Даже если бы единственное, что ты мог дать нашим детям, — это чувство защищённости, этого было бы достаточно. Но, как я уже сказала, ты сможешь дать им гораздо больше.
Глубоко вдохнув, она на мгновение закрыла глаза. Когда она снова открыла их, её взгляд был полон решимости.
— Фердинанд, ты мне доверяешь?
В ответ он мог лишь кивнуть.
— Тогда поверь мне, как человеку, который знает тебя лучше всех. У тебя есть недостатки, но и у меня они тоже есть. Никто не идеален. Никто не знает, что делает, когда растит детей. И всё же я думаю, что вместе мы прекрасно справимся.
С любовью улыбнувшись, она сказала:
— Нет никого, кому я доверяла бы больше. Я хочу, чтобы именно *ты * стал отцом моих детей, потому что совершенно уверена: ты будешь замечательным папой.
Это последнее слово — то самое, которое она использовала только по отношению к Гюнтеру, — что-то сломало внутри Фердинанда, и, к своему стыду, он не смог сдержать горячие слёзы, потёкшие по его щекам, подавляя всхлип. Когда Розмайн притянула его голову к себе и уложила её на плечо, он обнял её и прижал к себе так крепко, как только осмеливался.
Розмайн не была склонна ко лжи. Она могла скрыть правду, но не стала бы лгать о таком. Даже если он не мог заставить себя поверить её словам, он хотел, чтобы они оказались правдой, и потому всеми силами стремился воплотить их в жизнь. Он всё ещё боялся и всё ещё сомневался, сможет ли по-настоящему стать отцом, достойным этого звания. То, что Летиция даже спустя год всё ещё нервничала рядом с ним, и то, как в предыдущем плетении Розмайн назвала его скамьёй, которой не могла доверить своё тело, по-прежнему служили доказательством его недостатков. Но то, как теперь относились к нему его племянница и племянники, а также вера Розмайн в то, что он сможет стать не просто отцом, а папой, свидетельствовали о том, что он тоже способен положительно повлиять на своих детей.
Возможно, он окажется не таким уж ужасным, как боялся.
Когда он достаточно успокоился, чтобы заговорить, то пробормотал ей в плечо:
— Ты ведь понимаешь, что, возможно, напрасно в меня веришь?
— Глупости, — ответила она, перебирая его волосы тонкими пальцами. — Ты ни разу не предал моего доверия. К тому же, если ты ошибёшься, я буду рядом и помогу всё исправить — так же, как ты поможешь мне, верно?
Он неохотно кивнул, а затем поднял голову с её плеча. Когда их взгляды встретились, Дрефангуа перестала плести, а Блуанфа заплясала в наступившей тишине. Лунно-золотые глаза Розмайн постепенно заполняли всё его поле зрения, пока не исчезли из виду за мгновение до того, как сладость её маны расцвела на его губах. Он подался ей навстречу, впитывая её ману и возвращая ей свою.
Вскоре он отстранился, чтобы перевести дыхание, но она тут же притянула его обратно. Его рот всё ещё был приоткрыт, когда их губы встретились, и она воспользовалась этим, просунув внутрь язык. Он застыл от потрясения, совершенно не понимая этого странного, бессмысленного действия и охваченный незнакомым ощущением. Когда её язык проник глубже, он резко отстранился и прикрыл рот рукой — сладость её маны едва не захлестнула его.
— Розмайн! — прошипел он. — Что ты пытаешься сделать?!
Она моргнула, прогоняя опьянение из глаз, и ответила:
— А? Это [#%^*+] поцелуй.
— Перестань говорить на языке, которому ты меня ещё не научила, и объясни всё как следует.
— Э? Ты хочешь его выучить?
Ещё сильнее нахмурив брови, он резко сказал:
— Мы обсуждаем твоё странное поведение, а не изучение языков. А теперь объясни!
Положив руку на щёку, она наклонила голову и спросила себя:
— Неужели в Юргеншмидте нет такой культуры? Хотя, учитывая, сколько маны содержится в телесных жидкостях, это кажется странным…
Уши у него загорелись от её бесстыдных слов.
— Розмайн!
— Ай! — Она опустила руки на колени и выпрямилась. — П-правильно! Это, э-э, такой поцелуй, при котором целуются с языками.
Он сузил глаза, обдумывая её слова. Сильвестр ничего не говорил о подобных поцелуях. Впрочем, он вообще не слишком много рассказывал о поцелуях. Вместо этого он потратил немало времени на описание других постыдных действий, которые можно совершать ртом, и теперь Фердинанду нужно было держать эти мысли как можно дальше от своего сознания, пока он оставался наедине с Розмайн, наполовину охваченный жаром Бренвармме.
— Я так понимаю, ты узнала об этом из тех «непристойных книг» в мире снов?
Покачав головой, она сказала:
— Это правда, что я узнала об этом в мире снов, но я знала о таком задолго до того, как нашла те книги. Об этом знают даже маленькие дети.
Если он услышит ещё хоть что-нибудь о распутстве того другого мира, его сердце остановится. Как Розмайн могла быть настолько несведущей в тонкостях отношений между мужчинами и женщинами, если всё это время была окружена таким развратом?
— Тебе не понравилось? — спросила она, слегка смутившись.
— Моё удовольствие тут не имеет значения, — сказал он, отворачиваясь от неё.
— Значит, тебе понравилось! — хихикнула она. Пружины скамьи заскрипели, когда она наклонилась к нему и положила руку ему на плечо.
— Хочешь попробовать ещё раз?
— Ни за что!
— Э?! — в недоумении воскликнула она. — Почему нет?
Раздражённо зарычав, он повернулся к ней и сказал:
— Если ты не хочешь на собственном опыте узнать, каким именно отцом я стану ещё до того, как ты окончишь дворянскую академию, воздержись от попыток снова совершить такой поцелуй до окончания церемонии звездного сплетения. Понятно?
Она кивнула, широко раскрыв глаза, и он убрал её руку со своего плеча.
— Мне нужно кое-что сделать. Тебе следует вернуться в свою комнату.
Нахмурившись, она спросила:
— Что именно? Может, я помогу.
— Нет, это я должен сделать сам.
— Ну же, — взмолилась она. — Прости меня за [#%^*+] поцелуй! Обещаю, что больше так не буду, так что позволь мне помочь!
— Идиотка! — рявкнул он. — Церемония помолвки уже скоро, разве нет? Неужели мне нужно объяснять, что некоторые вещи следует делать в твоё отсутствие?
На мгновение её глаза расширились, а затем она ахнула:
— Ты хочешь сказать, что ещё даже не изготовил камень для предложения?!
— Я ничего подобного не говорил, — поправил он её. — А теперь иди. У меня больше нет времени спорить.
Фыркнув, Розмайн потопала к кругу телепортации и пробормотала:
— Увидимся завтра.
Он кивнул, не желая смотреть на неё, а когда она ушла, с облегчением вздохнул. Ему вообще не следовало её целовать. Сегодняшний день это доказал. Зачем он позволил себе потерять самообладание, когда она подарила ему новый плащ? Всё, чего он добился, — обрёк себя на полтора года мучений от бушующего пламени Бренвармме, не имея доступа к самому эффективному способу его погасить.
По крайней мере, он уже стёр круг телепортации в тайной комнате в покоях главного священника Александрии. Он решил не рисовать новый ни в одной из своих тайных комнат, готовясь погасить пламя, которое Розмайн зажгла в нём.
Наконец настал день церемонии помолвки. Хартмут и Кларисса прибыли двумя днями ранее с отчётом, сообщив, что дворяне антиаубской фракции и их семьи задержаны. От этого Фердинанд пребывал в особенно хорошем настроении, готовясь к церемонии. Пока Юстокс одевал его в зелёные одежды, украшенные тёмно-синей и золотой вышивкой, Фердинанд позволил себе слегка улыбнуться. Поскольку наряд был заказан через компанию «Гилберта», ткань окрасила Ева, а одежду сшила Тули. Он немного испытывал чувство вины, заказывая его, ведь они наверняка хотели сосредоточиться на наряде Розмайн. Но Юстоксу удалось достать неокрашенную ткань и поручить вышивку обычному портному Фердинанда, так что это не стало для них слишком большой обузой.
Пока его плащ застёгивали, он гадал, что Розмайн наденет на церемонию помолвки. Если бы они захватили Аренсбах, как в предыдущем плетении, её прекрасное лицо, скорее всего, было бы скрыто под вуалью. Одна эта мысль заставляла его радоваться, что Розмайн отвергла его план избавиться от Люциуса и захватить герцогство. Он не хотел вспоминать о Веронике, глядя на свою невесту.
— Он здесь?
Фердинанд обернулся и увидел, как вошли Сильвестр и Карштедт, после чего кивнул им обоим.
— Я не ожидал посетителей, — сказал он.
Приподняв бровь в недоверии, Сильвестр спросил:
— Ты правда думал, что я не приду поговорить с младшим братом перед его церемонией помолвки?
— Я просто предполагал, что ты проведёшь это время, разговаривая с дочерью.
Карштедт усмехнулся и сказал:
— Мы видели её сегодня. Сейчас её матушки занимают всё её время.
— Итак, — произнёс Сильвестр, шагнув вперёд с многозначительной ухмылкой, — нервничаешь?
— С чего мне нервничать? — спросил Фердинанд. — Мы уже несколько лет помолвлены. Это всего лишь способ официально оформить нашу договорённость, чтобы она могла присоединиться ко мне в Александрии.
— Конечно, но ты ведь ещё не подарил ей магический камень, верно? Что ты написал на своём?
Фыркнув, он ответил:
— Это слова для Розмайн, а не для тебя.
Сильвестр цокнул языком, а Карштедт торжествующе ухмыльнулся, когда получил от него монету. Неужели они и правда поспорили, расскажет ли он, что выгравировал на своём магическом камне для предложения?
Убрав выигрыш, Карштедт шагнул вперёд и положил руку Фердинанду на плечо.
— Пообещай мне кое-что. Позаботься о моей девочке.
Я забочусь о ней дольше, чем ты вообще знаешь о том, что она существует, — раздражённо подумал Фердинанд. Неужели ты забыл, что именно я первым предложил сделать её твоей дочерью? Разумеется, вслух он этого сказать не мог, поэтому лишь коротко кивнул, проглотив раздражение.
— Да, — добавил Сильвестр, — я рассчитываю на тебя: позаботься о том, чтобы там, в Александрии, она была счастлива.
Фердинанд вспомнил Розмайн из предыдущего плетения, обещавшую Сильвестру сделать его счастливым, и усмехнулся.
— Я уже создал для неё библиотеку больше замка, — ответил он. — Она должна быть более чем счастлива.
— В таком случае хотя бы проследи, чтобы она время от времени выходила на свежий воздух.
— Ничего обещать не могу.
— Полагаю, это справедливо.
Карштедт откашлялся и сказал:
— Что ж, пойдём искать свои места и дадим ему закончить приготовления.
Они попрощались, и Фердинанд позволил Юстоксу поправить свой плащ.
— Пора, — позвал Экхарт, и Лазафам выступил вперёд с коробкой, в которой находился магический камень помолвки. Фердинанд взял его, пытаясь успокоить бешено колотившееся сердце, а затем направился в главный зал. Войдя, он обнаружил, что огромное помещение заполнено людьми так же плотно, как в начале зимнего сезона общения. Впрочем, стоило ожидать чего-то подобного. В герцогстве не было ни одного человека, который не захотел бы стать свидетелем столь важного события, связанного с Розмайн. Прежде чем пройти вперёд, он оглянулся и убедился, что Лазафам находится рядом с магическим инструментом для записи и мешочком наполненных магических камней на поясе. Всё было готово, чтобы запечатлеть церемонию и показать её семье Розмайн из нижнего города после их переезда в Александрию. Эта версия инструмента была гораздо меньше той, что использовали для записи матча диттер за право украсть невесту, поэтому звук она не записывала. Зато Хартмуту поручили записывать каждое произнесённое слово, а Юстокс позднее переведёт их на язык, понятный простолюдинам.
Он поднялся на сцену и сел, а Юстокс и Экхарт заняли места позади него. С этой точки зрения толпа казалась ещё больше, чем прежде. В первых рядах сидела герцогская семья — все, кроме Бонифация, с улыбками, причём на лице Сильвестра была самая тёплая улыбка. За ними расположились Линкберги. Карштедт, похоже, обеспокоенно поглядывал на отца. В тёмных глазах Эльвиры застыло неестественное внимание, словно она пыталась запомнить каждую мельчайшую деталь, поскольку не могла делать записи в своём диптихе. Выражение лица Лампрехта было нейтральным, но Фердинанд достаточно тренировался с молодым рыцарем, чтобы заметить таившуюся в его глазах печаль. Церемония помолвки проходила так скоро, чтобы Розмайн могла уехать в Александрию менее чем через сезон, и, похоже, Лампрехт ещё не был готов попрощаться с младшей сестрой. Лицо Аурелии, как всегда, скрывала густая вуаль. А Корнелиус, к удивлению Фердинанда, выглядел так, будто вот-вот расплачется.
Фердинанд не успел рассмотреть кого-либо ещё, поскольку в зал вошла Розмайн, а следом за ней — Лизелетта и Леонора. Она, как всегда, была ослепительно прекрасна: глянцевые темно-синие волосы удерживала бело-золотая цветочная шпилька, а радужные магические камни на её шпильке переливались, словно звёзды самого Штеррата. Её светло-голубое платье соответствовало цвету его волос, золотая вышивка — цвету его глаз, а жёлтая лента на талии — сезону. В руках она держала искусно вырезанную деревянную коробку. Когда она подняла от неё лунно-золотые глаза и посмотрела на него, дворянская маска всего на мгновение соскользнула, обнажив смесь тревоги и нежности. Он слегка расслабил мышцы вокруг глаз, зная, что она поймёт: так он пытался её успокоить. В ответ её выражение лица смягчилось.
Когда она поднялась на сцену и села, Сильвестр облачился в свою аубскую ауру и присоединился к ним. Обведя взглядом зал, он обратился к собравшимся:
— В этот день, находясь под защитой Шуцерии, согласно королевскому указу мы официально объявляем о помолвке господина Фердинанда, Ауба Александрии и моего брата, с Розмайн, будущим аубом Александрии и моей дочерью.
Новость никого не удивила, однако аубу было необходимо объяснить, почему церемония проходит сейчас, а не в положенный по обычаю срок.
— Это нужно для того, чтобы Розмайн могла отправиться в Александрию этой зимой и помогать поддерживать герцогство как своей маной, так и в дворянской академии, где она будет единственной кандидаткой в герцоги. Хотя их отъезд станет потерей и для Эренфеста, и лично для меня, я не могу представить лучшего правителя для недавно созданного Великого Герцогства Александрии.
Сильвестр продолжил, перечисляя достижения каждого из них: начал с успехов Фердинанда в дворянской академии и закончил тем, как Розмайн стала воплощением богини и привела Зента к его Мудрости.
— Вместе они совершат ещё больше великих дел. Прошлым летом они возродили древний ритуал, наполнивший маной всё герцогство Александрия, благодаря чему его земли ожили и снова стали пригодны для возделывания. Я уверен, что Ордошнелли будет петь об их чудесных деяниях столько, сколько Дрефангуа будет прясть свои нити.
Оставшись довольным, он посмотрел на Фердинанда и Розмайн и сказал:
— А теперь мы станем свидетелями обмена магическими камнями.
Они поднялись и встретились в центре сцены. Затем Розмайн и двое её последователей опустились на колени.
— Ауб Александрия, — пробормотал Юстокс, и Фердинанд повернулся, чтобы взять изготовленный им магический камень, после чего начал произносить заготовленную речь, надеясь, что Розмайн поймёт смысл, скрытый под покровом Фёрбергена.
— Воплощение Мудрости, воплощение самой Богини Мудрости, Местионоры, моей Богини Света. Поглощающая всё Тьма бесконечно распространялась. Надежда была идеалом, которого даже Зехвайт не могла увидеть из-под покрова Каосаифы. Среди безграничной ночи именно ты, моя Богиня Света, осветила тьму и навела порядок в Хаосе. Ты пришла с громом Вердренны, чтобы изгнать Каосаифу и возвестить весну. Целебными водами Фрютрены ты принесла перемены, позволившие Блуанфе пустить ростки, а Эфлорелум — заставить их расцвести. Ты подняла свой щит как Шуцерия, чтобы защитить моё сердце от злобы и отчаяния. Ты приняла меня, подобно Гедульрих, объятия которой принимают все. Только тебе, моей Богине Света, моей Богине Воды, моей Богине Ветра, моей Богине Земли и моей Богине Мудрости я когда-либо предложу укрытие под своим плащом. Я посвящаю этот магический камень своей единой богине.
Фердинанд протянул Розмайн свой магический камень всех элементов. Она смотрела на него с пылающими щеками и затуманенным взглядом, словно перед ней кружились лепестки в танце Блуанфы. Ингредиенты для камня были не самыми редкими, но самыми драгоценными. Двумя наиболее значимыми среди них были плод с дерева бленруса, которое Розмайн вырастила для него и которое благословили все богини весны, и плод пару, собранный зимой с помощью Гюнтера и Камила.
Розмайн изящно подняла руку и взяла у него камень, вглядываясь в его поверхность, чтобы прочесть выгравированные им слова:
Моя любимая, я всегда буду защищать тебя, наших детей и Александрию.
Она долго смотрела на него, заставив Лизелету и Леонору обменяться встревоженными взглядами. Краем глаза Фердинанд заметил, как Корнелиус пошевелился в тот самый момент, когда Розмайн подняла голову — в её прекрасных глазах стояли слёзы.
— Фердинанд, — сдавленно прошептала она. — Я… я…
Взмахом руки он спрятал её за своим плащом. Когда слёзы всё не прекращались, он опустился на колени и начал вытирать их. — Розмайн, — прошептал он, — пожалуйста, не плачь. Здесь я не могу тебя утешить.
Она покачала головой, крепко прижимая магический камень к груди.
Фырканье заставило их обоих вздрогнуть, и они подняли головы. Сильвестр пытался сдержать смех, успокаивающе подняв руку к начинавшей волноваться толпе.
— Знаете, — сказал он достаточно тихо, чтобы его слышали только они, — если бы я не стоял прямо здесь, все бы наверняка подумали, что вы двое что-то затеваете.
Фердинанд выглянул из-за своего плаща и оглядел присутствующих на аудиенции. Карштедт и Вильфрид удерживали каждый по одной руке Бонифация, который кипел от ярости между ними. Эльвира, Мюриэлла и несколько женщин, несомненно являвшихся набожными последовательницами Элантры, размахивали в воздухе штапами. Шарлотта покраснела, а Мельхиор тянул её за рукав и, похоже, о чём-то спрашивал, явно озадаченный. Юстокс дрожал, изо всех сил сдерживая смех, тогда как большинство членов свиты Розмайн отворачивались с самыми разными выражениями смущения. Однако, к удивлению Фердинанда, Корнелиус встретил его не укоризненным, а исполненным благодарности взглядом.
А, значит, он первым заметил, что она плачет.
К счастью, слов Сильвестра оказалось достаточно, чтобы Розмайн перестала плакать, и после того, как Фердинанд исцелил ей глаза, он снова поднялся и с помощью Юстокса поправил свой плащ.
Розмайн глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, обменяла магический камень на изготовленный ею и протянула его ему. Он был почти такой же формы, как камень, созданный им, и, разумеется, такого же цвета.
— Мой Бог Тьмы, — сказала она, явно призвав на помощь всё своё дворянское образование, чтобы голос звучал ровно. — Ты был со мной с тех пор, как Вердренна призвала весну. Когда молодые листья становились всё зеленее, ты наставлял меня, мой Эруахлерен, на моем жизненном пути. Когда на меня пал взгляд Каосаифы, именно ты, как Шуцерия, поднял свой щит, и как Лонгшмер, исцелил меня. Ты следил за моей нитью, подобно Дрефангуа, чтобы она не оборвалась. Подобно Ангрифу, ты сражался с теми, кто желал мне зла. Следуя наставлению Местионоры, ты спел песню, пригласившую Блуанфу на танец.
— Ты моя Гедульрих, принимающая меня, мой Эйвилиб, чья верность непоколебима, мой Анхалтунг, наставляющий меня, и мой Анвакс, следящий за моим ростом. Мой Бог Тьмы, когда Лейденшафт соберётся опустить своё копьё, молю тебя распахнуть плащ и укрыть меня им. А взамен я принесу свет в твою ночь. Я посвящаю этот магический камень своему единственному Богу Тьмы.
Фердинанд незаметно сглотнул, взял у неё камень и прочитал выгравированную надпись.
Ради тебя я проживу тысячу плетений и встану против самих Богов. Ты моя Гедульрих.
Всего на мгновение его самообладание дрогнуло, и его лицо озарила искренняя улыбка. Он вспомнил все те случаи в предыдущем плетении, когда спрашивал другую Розмайн о её Гедульрих, ожидая, что она назовёт Эренфест. Ответ этой Розмайн тоже отличался от того, что он ожидал. Он был её Гедульрих, её сокровищем, самым важным для неё человеком.
Какое чудесное чувство — быть любимым женщиной, которую сам любил.
Когда он поднял взгляд от камня и встретился с её глазами, то увидел на её лице все чувства, переполнявшие его грудь. В этот раз он не мог укорить её за то, что она позволила своей маске слететь.
— Ауб Александрия, — пробормотал Юстокс. Фердинанд повернулся, чтобы положить камень в коробку, которую держал его слуга, и увидел, что оба его последователя улыбаются ему, хотя Экхарт тоже одарил младшую сестру гордой улыбкой.
Когда Сильвестр прокашлялся, Фердинанд снова повернулся, опустился на колено, протянул Розмайн руку и помог ей подняться.
— Давайте же благословим пару, которая официально обручилась!
В воздухе засияли штапы и раздались возгласы радости, отчего дружелюбная улыбка Фердинанда слегка сама собой стала шире.
Тем вечером, когда все пиршества и празднования подошли к концу, Фердинанд вернулся в свой особняк и заперся в тайной комнате, чтобы изготовить цепочку для своего магического камня. Как только он надел готовое ювелирное изделие на шею, в углу комнаты вспыхнули золотой свет и Чёрный Свет, и появилась Розмайн — в одежде для смешивания и с новым ожерельем из магического камня.
Её сладкая улыбка пронзила его сердце. Она коснулась одной рукой камня помолвки, шагнула вперёд и протянула ему вторую руку, которую он взял.
— Фердинанд, кажется, я когда-то говорила тебе, что мой идеальный мужчина должен быть похож на моего отца — защищать меня. Её пальцы сомкнулись вокруг камня. — Мой идеальный мужчина также воплощает в реальность мои мечты, какими бы нестандартными они ни были. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Он заботится обо мне и тех, кого я люблю. Он утешает меня, выслушивает, делится со мной своим сердцем, а если совершает ошибки — старается их исправить. Она сжала его руку, затем подняла взгляд и встретилась с ним глазами. — Ты мой идеальный партнёр. Я люблю тебя, Фердинанд.
Его уши вспыхнули жаром, а непроизвольная улыбка разбила маску самообладания. Он притянул её к себе и свободной рукой обхватил ладонью её лицо, сказав:
— Я тоже люблю тебя, моя Розмайн, моя Майн. — Её лунно-золотые глаза расширились, а щёки порозовели.
Он уже не замечал ничего вокруг — наконец-то сделал то, чего хотел несколько дней, и поцеловал её до потери дыхания.