Я выхватил штап, резко проснувшись, — это был рефлекс, приобретённый за несколько адских недель, проведённых за тренировками господина Бонифация. Следующим порывом было потянуться к жене, но шарящая рука нашла лишь тёплое место на кровати. Быстрый топот удаляющихся ног по ковру окончательно вырвал меня из объятий Шлафтраума, и я раздвинул шторы вокруг кровати как раз вовремя, чтобы увидеть, как каштановые волосы Клариссы исчезают в дверном проёме. Вздрогнув, я выскочил из кровати и бросился за ней, освещая дорогу штапом.
Когда я догнал её в уборной, мои уши атаковал ужасный звук плеска. Включив свет магического камня, я убедился в том, что уже подсказывал мне нос. Кларисса, сгорбившись над унитазом, извергала содержимое желудка, часть которого уже оказалась на полу. Сдерживая собственные позывы к рвоте, я быстро применил вашен, а затем убрал волосы жены с её лица, изо всех сил стараясь не думать о том, почему они мокрые.
Отвращение быстро уступило место тревоге, пока её продолжало тошнить. До этого я ни разу не видел, чтобы ей было плохо. Да, последнюю неделю или около того она выглядела уставшей, но ведь она уже не впервые трудилась до изнеможения ради нашей госпожи, так что я не слишком переживал. Первым делом я подумал о яде и, как только Кларисса перестала блевать, бросился обратно в спальню за противоядием, по пути отмывая руки с помощью вашена. Однако стоило мне поднести его к ней, как одного запаха оказалось достаточно, чтобы её снова вырвало.
— Кларисса, я знаю, что тебе тяжело, — сказал я, опускаясь рядом с ней на колени и убирая волосы, прилипшие к её влажному лбу, — но тебе нужно это выпить.
Она слабо кивнула и взяла у меня флакон. Сделав несколько глубоких вдохов, она приготовилась терпеть тошноту достаточно долго, чтобы зелье успело подействовать, а я тем временем лихорадочно перебирал мысли. Мы ели один и тот же завтрак, обед и ужин. Мы оба проверяли всё на наличие яда, а на тарелках и столовых приборах были начертаны магические круги против яда. Поскольку меня это не затронуло, дело было не в еде.
Я быстро принялся вспоминать, как был распланирован наш день, пытаясь понять, когда Кларисса могла одна подвергнуться воздействию яда, и одновременно призвал её слугу с помощью ордонанца.
— После завтрака мы отправились приветствовать госпожу Розмайн и Ауба Александрию после их возвращения, — пробормотал я себе под нос, растирая спину жены и распределяя по ней совсем немного маны, чтобы её успокоить. Ощущение должно было быть приятным, а не отталкивающим, ведь благодаря её дункельфегерскому аппетиту мы довольно часто делили одну постель.
По крайней мере, я думал, что всё дело в её происхождении из земли Огня. Я уж точно не тешил себя иллюзиями, будто она внезапно без памяти влюбилась в меня или была так уж очарована моей внешностью и способностями. С тех пор как мы начали встречать зиму, прошло всего несколько месяцев. Я всё ещё почти не понимал, что делаю, и мне было не у кого попросить совета. Мой отец и братья находились в Эренфесте, а единственными женатыми среди последователей моей госпожи и её бога тьмы были Янрик, к которому я скорее предпочёл бы умереть, чем обратиться за наставлением, Матиас, который, если судить по его растерянному выражению лица в некоторые дни, вероятно, разбирался в этом ещё хуже меня, и Хенрик, которого я знал лишь по службе. Конечно, я знал, как всё это устроено, а отец дал мне краткое наставление, которое сводилось к следующему: «Ты служащий. Подходи к этому как к любому другому исследованию. Внимательно наблюдай и повторяй то, что доставляет ей удовольствие. Ищи цветы, если тебе понадобится больше данных». Конечно, последнему совету я никогда не следовал. Как мог я поступить так, зная, как моя госпожа относится к подобным занятиям? Следовать остальным советам тоже оказалось непросто, поскольку Кларисса, вопреки обычаям, но вполне ожидаемо, во время встречи зимы обычно брала инициативу в свои руки, а я чаще всего лишь следовал за ней. Опыт, безусловно, был приятным, но едва ли создавал условия для применения советов отца.
Все мысли вылетели у меня из головы, когда Клариссу снова вырвало.
— Дорогая, это было противоядие? — ахнул я, роясь в шкафчике в поисках небольшого полотенца. Смочив полотенце прохладной водой, я протянул его Клариссе, и она вытерла им лоб и рот.
— К сожалению, — ответила она сдавленным шёпотом, — я не… — Она замолчала и с трудом сглотнула. — Не думаю, что это яд.
— Ты уверена? — спросил я, снова опускаясь рядом с ней на колени. — Сегодня утром мы вместе приветствовали нашу госпожу, но после обеда я вернулся в храм вместе с Региной. Что ты делала, пока меня не было? К чему прикасалась? Ты что-нибудь ела? С кем контактировала?
Она подняла руку, пытаясь остановить мой нескончаемый допрос.
— Хартмут, это не… — Она снова развернулась, чтобы её вырвало, и у меня всё внутри похолодело.
Вскочив на ноги, я крикнул:
— Я принесу зелье от тошноты! — и бросился по коридору. В своей мастерской я хранил несколько разных составов, созданных на всякий случай, если госпоже Розмайн когда-нибудь понадобится один из них, и ещё никогда не был так благодарен собственной предусмотрительности. И всё же, взяв нужное зелье, я остановился. Кларисса утверждала, что это не яд, но если бы это всё-таки оказался яд, лучше было бы позволить её организму извергнуть его, чем с помощью лекарства не дать ей его вырвать.
Нет, подумал я, я доверяю её суждению. Она была служащей высочайшего класса, достойной служить госпоже Розмайн. Она помогла мне провести бесчисленное количество проб на яд, исследовать благословения госпожи Розмайн, разработать варианты бумаги из магического растения более высокого качества, создать новые магические круги и даже приручить сок гумки, чтобы простолюдины могли использовать его при изготовлении одежды. Более того, она сыграла важную роль в том, что госпожа Розмайн, госпожа Шарлотта, Марианна и Лизелетта смогли выпустить новую линейку женского нижнего белья, и я стал её пылким поклонником. Не то чтобы кто-нибудь из них знал, что я в курсе, но какой же я служащий, если не могу выяснить подобную информацию, относящуюся к моей госпоже?
Как бы то ни было, Кларисса знала, что делает, и если она сказала, что это не яд, значит, это и не яд. Значит, зелье принесёт больше пользы, чем вреда. Будем надеяться.
Когда я вернулся в ванную, слуга Клариссы, Ирен, уже пришла и ухаживала за ней.
— Я принёс зелье от тошноты, — сказал я, протягивая его.
Кларисса благодарно потянулась к зелью, но её слуга выхватила его у неё из рук.
— Что в нём? — потребовала она.
— Подожди, я…
— Госпожа, вы в деликатном положении, и необходимо тщательно следить за всем, что вы употребляете. А теперь, господин Хартмут, пожалуйста, сообщите, что входит в состав этого зелья.
Я приподнял бровь, забирая зелье обратно. У этой женщины всегда был сильный характер — как и следовало ожидать от дункельфелгерцев, — но говорить со мной, господином этого рода и высшим дворянином, служащим герцогской семье, столь наглым тоном было верхом смелости.
— Местионора, должно быть, совсем вас покинула, раз вы обращаетесь ко мне в таком тоне, — произнёс я голосом, тёмным, как великолепные волосы моей госпожи. — Не желаете ли вы лишиться головы, которой так неохотно пользуетесь?
— Хартмут, не надо… — начала Кларисса, но её слова прервал новый приступ рвоты, хотя, похоже, в её желудке уже ничего не осталось.
Слуга осмелилась фыркнуть, услышав моё негодование.
— Идиот здесь вы, раз думаете, будто я позволю тебе дать госпоже Клариссе что-либо, содержащее неизвестные ингредиенты, когда она несёт бремя Гедульрих.
— Ты осмелилась… Что? — Флакон выскользнул из моей руки и разбился об пол, заставив слугу ахнуть, а Клариссу — слабо застонать в знак протеста. Я посмотрел на жену, которая с жалким видом взирала на растекающуюся по полу жидкость.
Я лихорадочно перебирал мысли, пытаясь найти подсказки, которые упустил, пока слуга отмывала беспорядок с помощью вашена. Как я мог этого не заметить?
Я не посещал многие медицинские занятия, поскольку некоторые из них входили в курс слуг, но даже я знал главный признак беременности — оседание почвы Гедульрих. Хотя с последнего раза, когда её почва изменилась, прошло шесть недель и пять дней, тело Клариссы не подчинялось чёткому расписанию из-за интенсивных физических тренировок в качестве служащей меча. Последние несколько недель она чувствовала себя уставшей, но с тех пор, как Ауб впервые потерял сознание, то же самое можно было сказать обо всех, кто работал в кабинете Ауба. Этот внезапный приступ тошноты стал первым настоящим признаком того, что что-то не так, и я сразу решил, что её отравили.
Но она не была отравлена, подумал я. Она несёт моего ребёнка.
Я рухнул на колени, обхватил ладонями влажное от холодного пота лицо Клариссы и заглянул в её голубые глаза.
— Кларисса, — прошептал я, превозмогая жжение в горле, — это правда?
Я не знал, были ли её слёзы вызваны болезнью или эмоциями, но от них её глаза сверкали, словно огненные магические камни. Она положила руки поверх моих и кивнула, а земля ушла у меня из-под ног.
Я стану отцом.
Нет, я уже им был. Мои обязанности начинались задолго до рождения ребёнка. Мне нужно было снабжать нашего ребёнка маной. Мне нужно было подготовить поместье к появлению малыша и поддерживать жену, пока она будет кормить его грудью. Мне нужно было смешивать амулеты для Энтриндуге.
Но прежде всего мне нужно было защищать Клариссу.
Я притянул её к себе и крепко прижал к груди, а по моим щекам хлынули горячие слёзы. Ранее в тот же день я думал, что ничто не тронет меня сильнее, чем ощущение божественной маны госпожи Розмайн, заполняющей главный зал, но, как бы невероятно это ни казалось, известие о том, что моя жена носит моего ребёнка, каким-то образом превзошло это чувство — и по ощущению чуда, и по вызванным им восторгу и ужасу.
Я не был готов стать отцом. В Александрии мне не на кого было опереться и, что важнее, у Клариссы тоже не было никого, на кого она могла бы положиться. Она будет рожать вдали и от матери, и от свекрови, а единственной её поддержкой станет незамужняя слуга. Я не прошёл все медицинские курсы. Даже если бы прошёл, мужчина всё равно мог сделать лишь немногое. Несмотря на всю собранную мной информацию, я недостаточно знал о дворянах Александрии, чтобы спокойно выбрать для Клариссы повитуху. Хотя я, конечно, думал об этом, я считал, что у меня есть как минимум ещё несколько месяцев, прежде чем придётся искать решение. Зачать ребёнка естественным образом было очень сложно, особенно в начале, когда мана супругов так сильно различалась, но, возможно, наш долгий период помолвки, в течение которого мы носили ожерелья в знак ухаживания, сблизил наши цвета сильнее, чем предполагалось. И всё же с тех пор, как мы начали встречать зиму, прошло всего два сезона. Наделить её бременем Гедульрих так скоро… Это было почти немыслимо.
Кларисса оттолкнула меня, внезапно прервав мои тревожные размышления, и снова повернулась к унитазу.
— Я-я схожу за ещё одним зельем, — запинаясь, сказал я и выбежал из комнаты. Вернувшись, я перечислил Ирен все ингредиенты и их точные количества. Она коротко кивнула и передала зелье моей жене. Вскоре после того, как Кларисса выпила зелье, она с облегчённым вздохом откинулась в мои объятия.
— Я не понимаю, — выдохнула она, тяжело дыша от физического истощения после такого сильного приступа. — Раньше я чувствовала себя совершенно нормально, а потом вдруг всё стало так, словно в конце смешивания произошла вспышка в котле. В один миг я сплю, а в следующий…
— У некоторых женщин так бывает, — сказала Ирен, передавая мне влажный платок, чтобы я промокнул лоб жены. — Это нечасто случается посреди ночи, но ничего необычного в этом нет. В ближайшие несколько недель вы, скорее всего, хотя бы часть дня будете чувствовать себя так.
Сжав руку Клариссы, я заверил её:
— Я приготовлю столько зелий от тошноты, сколько тебе понадобится, дорогая.
В ответ она слабо и ненадолго сжала мою руку, что вызвало во мне сильную тревогу.
— Давай я отнесу тебя обратно в спальню, — настоял я, используя каплю усиления, которое Бонифаций сумел в меня вбить, чтобы поднять её с пола и отнести в спальню.
— В этом нет необходимости! — попыталась возразить она. — Я могу идти сама!
— Тише, позволь мне сделать это для тебя, — умоляюще прошептал я.
Должно быть, она поняла, насколько я отчаялся, потому что замолчала и, положив голову мне на плечо, лишь недовольно надула губы. Я знал, как сильно она ненавидела казаться слабой, но мне нужно было хоть что-то сделать, чтобы поддержать её. Я ещё никогда не видел её в столь жалком состоянии, и от этого тлеющие угольки моей тревоги вспыхнули бушующим пламенем. Пусть наш брак и не был заключён по любви, она была единственной, кто мог понять мою преданность моей госпоже, единственной, кто мог поклоняться ей вместе со мной, и женщиной, которую я поклялся перед богами укрывать под своим плащом в качестве её бога тьмы. Именно с ней я разделил прекрасное благословение Короля и Королевы бескрайних небес, дарованное нам Святой Александрии, аватаром Местионоры, — и более глубокой связи не существовало.
По крайней мере, я так думал. Укладывая жену в постель, я посмотрел на её живот и понял, что между нами действительно есть нечто ещё более глубокое, чем чёрный и золотой свет благословения нашей богини.
Когда я забрался на свою сторону кровати, она уже крепко спала. Хотя после всего, что ей пришлось пережить за последние пол колокола, я сомневался, всё же положил руку ей на живот и позволил своей мане струиться сквозь кончики пальцев.
Спи спокойно, малыш.
* * * *
Когда на следующее утро Ирен пришла будить Клариссу, я приказал ей позволить жене отдохнуть, а сам вышел из комнаты и отправил ордонанцы госпоже Розмайн, Юстоксу и Себастьяну, чтобы сообщить, что мы с Клариссой опоздаем на службу. Получив три подтверждения — первое выражало тревогу, второе было пренебрежительным, а третье раздражённым, — я отправился в мастерскую готовить новые зелья, а затем вернулся к жене и продолжил снабжать её тонким потоком маны. На лекции в храме Центра и на занятиях, которые проводил мой отец, подчёркивалось, что на ранних этапах беременности отец должен снабжать ребёнка небольшим, но постоянным количеством маны и постепенно увеличивать его по мере роста малыша. Того, что я вливал в неё сейчас, не хватило бы даже на магический камень шмила, так что я решил, что этого не будет слишком много.
Кларисса наконец проснулась, когда уже почти пробил третий колокол, и, увидев высоко стоящее солнце, пробивавшееся сквозь шторы, запаниковала. Впрочем, тревога продлилась всего несколько мгновений, прежде чем её вниманием завладела тошнота. Как только она прижала ладонь ко рту, я схватил зелье и протянул ей. Она в мгновение ока выхватила его у меня из руки и осушила.
— Слава Богам, что я вышла замуж за способного служащего, — вздохнула она, откидываясь на изголовье кровати. — Не думаю, что смогла бы достаточно долго стоять над горшком для смешивания, чтобы засыпать ингредиенты, не говоря уже о том, чтобы приготовить одно из этих зелий. Огромное тебе спасибо, Хартмут.
— Конечно, дорогая, — ответил я, заправляя выбившиеся пряди её волос за ухо и проводя пальцами по её щеке. От моего прикосновения её лицо вспыхнуло, и я тихо рассмеялся. Правда, обычно я редко позволял себе такие небольшие интимные жесты, но теперь всё изменилось. Я внезапно почувствовал к Клариссе привязанность, которой не испытывал к ней ещё днём ранее, и молча дивился этой перемене внутри себя. Это было совсем как изменившее всю мою жизнь крещение госпожи Розмайн, но это благословение ещё три сезона будет оставаться невидимым.
— Я-я позову слугу, — запинаясь, сказала она и позвонила в колокол.
Появилась Ирен, и, когда Кларисса отправилась с ней принимать ванну, я крикнул вслед:
— Проследи, чтобы вода не была слишком горячей!
Ирен бросила на меня бесстрастный взгляд.
— Господин Хартмут, я прошла все медицинские курсы в дворянской академии. Мать госпожи Клариссы выбрала меня для сопровождения её, когда та покидала Дункельфегер, именно для того, чтобы я могла поддержать её, когда на неё ляжет бремя Гедульрих. Я прекрасно знаю такие подробности, как необходимая температура воды и то, что ей безопасно употреблять. Будьте уверены: я позабочусь о безопасности и госпожи Клариссы, и ребёнка в полной мере.
Когда они ушли, я рухнул обратно на кровать и уставился на балдахин. Несмотря на образование Ирен, мне всё равно нужно было найти повитуху. Октавия могла бы помочь мне найти кого-нибудь из местных, но мы были не слишком близки, поскольку она была слугой, ещё официально не вошедшей в число последователей госпожи Розмайн. Вероятно, это объявят во время Празднования весны, поскольку Лизелетта уже прочно утвердилась в роли главного слуги, сопровождая нашу госпожу в дворянскую академию в качестве её взрослой последовательницы. Лучшим вариантом была Регина, ведь благодаря тренировкам, которые я проводил, чтобы подготовить её к обязанностям главного священника, я знал её достаточно хорошо. После замужества она жила неподалёку от нынешней столицы и уже дважды рожала, так что наверняка знала кого-нибудь надёжного.
С тревогой в сердце я встал с кровати, сложил руки в молитвенной позе и взмолился Богам.
— О Энтриндуге из двенадцати возвышенных Фрютрены, направь меня к тому, кого ты осыпала своими щедрыми благословениями. О Дрефангуа из двенадцати возвышенных Шуцерии, переплети мою нить с нитью этого человека, чтобы моя жена смогла благополучно родить благословение, дарованное нам Бейшмахтом. Хвала Богам и хвала госпоже Розмайн!
Из моего кольца выплыли золотые, жёлтые и белые огни, и я с сожалением отметил, насколько сильно они поблекли по сравнению с благословениями моей госпожи. Услышат ли Боги вообще такую молитву? И всё же после приготовления зелий и того, как я вливал ману в Клариссу почти всю ночь, у меня осталось не так уж много маны.
— Пока придётся обойтись этим, — сказал я себе, призывая своего слугу, чтобы подготовиться к новому дню.
* * * *
Мы прибыли в замок незадолго до четвёртого колокола, и я сопроводил жену в кабинет Ауба, всё время не спуская с неё глаз. На её поясе висело пять зелий от тошноты, так что я не ожидал, что ей станет настолько плохо, что она не сможет работать, но выглядела она бледной. Даже после зелья она почти ничего не съела на завтрак, а хотя и поспала подольше, всё равно проснулась среди ночи примерно на один колокол. В сочетании с рвотой это наверняка сильно её изматывало.
Пока я переживал из-за её состояния, она посмотрела на меня, прищурив голубые глаза.
— Хартмут, почему ты всё время на меня смотришь?
— Я переживаю за тебя, — честно ответил я.
Слегка рассмеявшись, она снова повернулась вперёд и сказала:
— Не о чем беспокоиться. Сейчас я в порядке.
— Но ты бледная.
— Не о чем беспокоиться.
— Но…
— Хартмут, — вздохнула она, сунув мне в руку инструмент блокировки звука, — с каких пор ты стал таким паникёром? Успокойся. Я просто устала, вот и всё. Ирен говорит, что какое-то время я буду немного уставать и меня будет подташнивать, но это совершенно нормально.
— Раз ты так говоришь, — ответил я, поджав губы. — Дай мне знать, если заметишь какие-нибудь перемены.
Она снова рассмеялась:
— Конечно, и я буду каждый день молиться Энтриндуге, так что уверена: всё будет хорошо.
— Я буду молиться вместе с тобой, — пообещал я, слегка сжав её руку, и она слегка сжала мою в ответ.
— И госпоже Розмайн, конечно.
— Само собой.
Мы улыбнулись друг другу, но вскоре моё внимание привлекла божественная аура.
— О, похоже, сегодня она здесь, — сказал я.
— А-а-а, если бы только мы могли весь день купаться в её божественном присутствии, — мечтательно протянула Кларисса. — Мои глаза никогда не видывали такой красоты, как в тот день, когда я стала свидетельницей того, как наша богиня была окутана божественностью.
— Действительно, моя дорогая Кларисса, — ответил я. — Разве ты не видела, с каким благоговением дворяне Александрии взирали на неё, как и подобает взирать на нашу богиню? Даже самые недостойные из них не могли отрицать её сияющего великолепия!
— Никто, никто, говорю я тебе, не сможет отрицать, что она — богиня во плоти, ходящая среди нас, смертных! Если бы только моя госпожа приняла моё имя, я всегда была бы окутана её божественной маной!
— О, Кларисса, моя дорогая, какое же это было бы счастье — быть так тесно связанным с нашей богиней! Увы, есть лишь одно имя, которое она желает носить, и даже оно ей недоступно.
Она замолчала и поднесла руку к подбородку.
— Ах да, в её клетке ездового зверя не оказалось камня посвящения имени, когда она вернулась, верно? Полагаю, после возвращения из прошлого она вернула его, учитывая случившееся.
Я торжественно кивнул.
— Хотя это был логичный выбор, уверен, он дался ей нелегко. И всё же я удивлён, что Ауб Александрия не знал о душевном состоянии нашей богини. Я знаю, что она попросила Юстокса и Экхарта молчать об этом, но думал, что он заставит их всё рассказать задолго до того, как вытянул правду из Лизелеты и Матиаса.
— Она просто мастерски это скрывает, — сказала Кларисса, а затем со вздохом опустила взгляд. — Это впечатляет, но не уверена, что идёт ей на пользу.
— Действительно. Поэтому мы должны ещё усерднее поддерживать её, — согласился я. Помолчав, я добавил: — Я буду работать за нас обоих. А ты сосредоточься на ребёнке.
При этих словах её лицо омрачилось, и я мог понять её чувства. Мы оба жили ради того, чтобы отдавать госпоже Розмайн все свои силы. Клариссе было бы очень больно сократить свои усилия, но иначе было нельзя. По крайней мере, она могла последовать примеру Аннализы и продолжать поддерживать нашу госпожу административной работой — заполнять бумаги и заниматься дизайном нижнего белья, пока отлучала ребёнка от груди. Мне было жаль, что как минимум два года она не сможет заниматься смешиванием зелий и другой работой, требующей большого количества маны, но такова была доля дворянки. Я не завидовал её положению.
Когда мы вошли в кабинет, при виде нашей богини Кларисса немного оживилась, но если внимательно присмотреться, всё ещё можно было заметить следы её уныния.
Что, конечно же, наша богиня и сделала. Едва я сопроводил Клариссу к её месту, как госпожа Розмайн призвала меня к своему письменному столу, стоявшему рядом со столом Ауба. Когда мы вошли, все подняли головы, несомненно удивившись нашему позднему прибытию, но по мере того, как я приближался к нашей Святой, их взгляды будто пытались прожечь во мне дыры.
Я поклонился, поприветствовал госпожу Розмайн и извинился за задержку, а в ответ она протянула мне инструмент блокировки звука. Своему богу тьмы она такой инструмент не дала, и под его тяжёлым взглядом я едва не задохнулся.
Разумеется, чтобы запугать меня, потребовалось бы нечто гораздо большее. Такой взгляд не шёл ни в какое сравнение с ледяным взглядом, которым он одарил меня, когда я подошёл к нему подтвердить свою теорию о том, что Розмайн была бывшей простолюдинкой. После такого всё остальное было для меня лишь льдом Эйвилиба под лучами Лейденшафта.
Крепко сжав инструмент в руке, госпожа Розмайн спросила:
— Всё в порядке?
Я огляделся, пытаясь понять, кто за нами наблюдает. Разумеется, Ауб Александрия и Юстокс не сводили с меня глаз, но и некоторые другие служащие пытались украдкой поглядывать в нашу сторону. Вряд ли они умели читать по губам, но осторожность никогда не помешает. Я не хотел, чтобы новость о беременности Клариссы просочилась наружу. Из-за того, что она несла бремя Гедульрих, она стала уязвимее буквально перед всем, включая яд. То, что раньше вызвало бы у неё лишь недомогание, в её нынешнем состоянии вполне могло оказаться смертельным. Кроме того, отец предупреждал меня, что на ранних сроках женщины нередко избавляются от своего бремени, особенно во время первой или второй беременности, поскольку им бывает трудно правильно регулировать поток маны к ребёнку. К тому же существовала вероятность, что малышу не хватит маны, чтобы стать высшим дворянином, и тогда нам пришлось бы найти для него подходящее место.
Наблюдательная и учтивая госпожа Розмайн заметила моё колебание и положила инструмент блокировки звука на письменный стол.
— Лизелетта, Гретия, подготовьте зал для встреч, — позвала она.
Когда они вышли из кабинета, я почтительно склонил голову и выразил свою благодарность.
— Огромное спасибо, госпожа Розмайн. Воистину, ваша щедрость не знает границ, раз вы распорядились подготовить для своего последователя такую встречу в столь короткий срок. Ваша-
— Достаточно, Хартмут, — сказала она, подняв руку, чтобы остановить меня, и забрала у меня инструмент блокировки звука. — Из-за позднего прибытия тебя ждёт немало работы, так что предлагаю тебе приступить к ней, пока мы ждём.
— Да, моя госпожа.
Твёрдо решив больше не разочаровывать госпожу Розмайн, я взял стопку документов, которую Себастьян отложил для меня, и принялся разбирать их с быстротой Штайфебризе, не переставая следить за Клариссой. Хотя она была бледной, моя жена не позволила своему состоянию помешать ей быть полезной нашей госпоже. Дощечки и бумага мелькали в её руках почти так же быстро, как в моих.
Я успел разобрать лишь треть своей стопки, когда вернулись Гретия и Лизелетта и объявили, что всё готово. Не говоря ни слова, Ауб Александрия встал и протянул руку, чтобы сопроводить нашу богиню, на что она с любопытством посмотрела на него. Он что-то сказал ей, но из его губ не донеслось ни звука, и стало ясно, что они используют амулеты блокировки звука. Я всё ещё не так хорошо, как Юстокс, умел читать по губам, особенно сбоку, но почти не сомневался, что он сказал: «Только до двери».
Меня охватило облегчение. Не то чтобы я возражал против того, чтобы рассказать всё Аубу, но я был последователем госпожи Розмайн, а не его, и он не был приглашён на встречу. Какими бы ни были их отношения и должности, ему не следовало без приглашения вмешиваться в разговор между нами, последователями, и нашей госпожой.
Я переключил внимание на Клариссу и постарался обращаться с ней как обычно, чтобы никто ничего не заподозрил. Я и так уже дал им слишком много подсказок. И всё же я ничего не мог с собой поделать: мой взгляд то и дело возвращался к ней — я отмечал цвет её лица, изучал выражение и выискивал даже малейшее напряжение вокруг рта, которое могло бы указывать на тошноту. Конечно, с ней всё было в порядке. Зелье должно было действовать ещё долго после ужина.
Но это не означало, что оно не могло преждевременно перестать действовать из-за какой-нибудь ошибки с моей стороны при смешивании или из-за аномалии в организме Клариссы, способной сократить продолжительность его действия.
Когда мы дошли до двери, Ауб Александрия задержал руку госпожи Розмайн чуть дольше, чем было необходимо. Он уже начал прощаться, но Кларисса вмешалась:
— Вообще-то, госпожа Розмайн, я не против, если Ауб Александрия останется, конечно, если его расписание это позволяет. Так будет быстрее рассказать вам обоим всё сразу.
Госпожа Розмайн несколько мгновений моргала, глядя на неё, а затем посмотрела на своего жениха.
— Ну что, Фердинанд?
Вздохнув, он постучал пальцем по виску, и между его бровей пролегла задумчивая морщинка.
— Если это не займёт много времени.
— Не должно, — подтвердила Кларисса.
— Очень хорошо. Я присоединюсь к вам.
Хотя выражение лица Ауба не изменилось, по улыбке госпожи Розмайн я понял, что он рад, сопровождая её к месту встречи. Как всегда, Эйвилиб радуется, когда находится рядом с Гедульрих.
Провожая Клариссу к её месту, я нахмурился, увидев жёсткую скамью. Даже с подушкой, на которой она сидела, ей наверняка было неудобно, а в ближайшие месяцы станет только хуже. В моём поместье уже были гутенбергские диваны: как главный служащий из высших дворян госпожи Розмайн, я мог воспользоваться своим рангом и добиться выполнения своего заказа раньше почти всех остальных. Среди моих товарищей-последователей меня опередил лишь Корнелиус. К счастью, когда я впервые сделал заказ, господин Фердинанд ещё не был Аубом, поэтому мне удалось опередить Юстокса и Экхарта. Впрочем, к тому времени, когда я смог бы получить ещё гутенбергскую мебель, мой ребёнок уже собирался бы отправиться в дворянскую академию, так что беспокоиться об этом не имело смысла.
А вот одну подушку мы вполне могли бы взять с собой…
— Ну что ж, — сказала госпожа Розмайн, вырывая меня из задумчивости.
Я поднял взгляд и увидел голубое сияние звукового барьера, окружавшего нас. Отвлёкшись, я не заметил, как Гретия его установила. Допустить такую ошибку, будучи главным служащим госпожи Розмайн, было немыслимо. Мне нужно было взять себя в руки.
— Сегодня утром произошло столько странностей, что я одновременно и озадачена, и встревожена, — сказала она, приложив изящную руку к щеке. — Вы оба опоздали на несколько колоколов, что на вас совершенно не похоже. Кларисса, вы выглядите довольно бледной и подавленной, а Хартмут, ты сегодня утром почти не смотрел в мою сторону.
У меня ёкнуло сердце. Неужели это означало, что она начала ценить мою безграничную преданность? Неужели мне нужно было лишь на время подавить её, чтобы она поняла, чего лишилась?
— Не то чтобы это мне не нравилось, — быстро добавила она, пока ледяной взгляд её бога тьмы пытался пронзить меня.
К сожалению для Эйвилиба, богине полагалось поклоняться, и я собирался в полной мере исполнять этот долг. У меня слегка упало сердце, когда надежды на её признание рассыпались в прах.
— Дело в том, что после того, как я получила ману богини, ты стал гораздо более… внимательным, — продолжила госпожа Розмайн, — но в это странное утро ты ведёшь себя почти противоположным образом. Более того, ты отказался разговаривать в кабинете даже с использованием звуковых блокираторов и подозрительно смотрел на всех присутствующих. Пожалуйста, объясни, что происходит.
— Не могли бы вы попросить остальных ваших последователей повернуться к стене?
Моя госпожа моргнула, а уголок рта Ауба Александрии дёрнулся вниз. Я не знал, означало ли это недовольство или тревогу. И всё же он подал знак Юстоксу, Янрику, Экхарту и Калибану, а госпожа Розмайн вскоре последовала его примеру, велев Лизелете, Гретии, Корнелиусу, Матиасу и Ангелике повернуться. Лишь шмилы продолжали смотреть вперёд.
Убедившись, что никто из них не стоял под углом, позволяющим наблюдать за нами краем глаза или каким-либо иным образом, я расслабил напряжённые плечи и повернулся к Клариссе.
— Хочешь сама рассказать нашей госпоже?
Её глаза заблестели, и лицо озарила широкая улыбка.
— Да! — воскликнула она. Однако, повернувшись к госпоже Розмайн, Кларисса посерьёзнела. — Моя госпожа, сначала я должна извиниться. Сегодня утром я стала причиной трудностей и тревог, что считаю недостатком, заслуживающим сурового наказания. Однако вынуждена сообщить, что такое положение может сохраниться и дальше, и я не смогу выполнять обязанности, требующие использования маны, несмотря на то, что являюсь вашей самой преданной служащей.
— Самой? — переспросил я, продолжая улыбаться.
Ответ Клариссы прервался, когда госпожа Розмайн ахнула. Наша богиня сидела на краю стула, сложив руки, и широко раскрыла глаза. Я уже довольно давно не видел, чтобы она теряла контроль над выражением лица, и навсегда запечатлел это зрелище в памяти.
— Подожди, — выдохнула она. — Ты хочешь сказать… Кларисса, ты…?
Моя жена твёрдо кивнула.
— Да, я приняла на себя бремя Гедульрих.
Едва Кларисса это подтвердила, как наша богиня вскочила на ноги, и её божественное присутствие заполнило комнату, почти причиняя боль. Обычно я с удовольствием предавался бы такой сладкой агонии, но сегодня думал только о ребёнке. Может ли сокрушение раздавить младенца, едва сформировавшегося в утробе? Наверняка тело и мана матери защищали его от подобных вещей, но это не означало, что он совсем не пострадает.
Я немедленно накинул плащ на её живот, чтобы защитить своего ребёнка. В плаще была скрытая серебряная подкладка, которую Кларисса вшила для меня вскоре после ланценавского вторжения. Нам пришлось вынуть и её, и подкладку из её плаща, чтобы покрасить их в александрийский синий. Если она могла защитить даже ткань, которой лишь касалась, от воздействия магии, то я был уверен, что она не позволит даже божественной мане коснуться моего ребёнка.
Не то чтобы я сожалел о ребёнке, столь благословлённом Богами. Однако его мана станет настолько отличаться от моей и маны Клариссы, что она может его потерять. Я всем сердцем надеялся избежать такого исхода.
— Розмайн, контролируй свою ману! — рявкнул Ауб Александрия.
В ответ она приняла изящную молитвенную позу и своим сладким голосом воскликнула:
— Пусть Кларисса получит благословения Энтриндуге, богини деторождения!
Из её кольца вырвался огромный красный свет, какого я никогда прежде не видел, и устремился к потолку. Там он распространился сверкающими волнами, а затем пролился на мою жену мерцающими алыми искрами. На меня не упало ни одной, но это было неважно. Я с радостью отдал бы малышу любую долю, которая могла достаться мне. Такое прекрасное и щедрое благословение должно было обеспечить его безопасное развитие в утробе и рождение.
Зрение затуманилось, и я прикрыл глаза ладонью, чтобы скрыть свой стыд. Рядом со мной Кларисса шмыгнула носом, доказывая, что её это тронуло не меньше меня.
— Наша богиня…
— РОЗМАЙН, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛА?! — взревел Ауб Александрия, вскочив на ноги. От его крика мы с Клариссой очнулись от благоговения, а моё сердце замерло. Его лицо побелело, как белая стена, а на висках выступили вены. Он в ужасе уставился на мою жену широко раскрытыми глазами, а отвисшая челюсть и сошедшиеся над переносицей брови довершали эту картину.
От Корнелиуса я слышал, как наш Ауб кричал на господина Бонифация, когда тот попытался забрать у него госпожу Розмайн в ночь, когда её отравили. От Матиаса я узнал, как тот запаниковал, когда узнал о её похищении. Я видел его гнев после того, как она короновала Зента. Я даже сражался вместе с ним во время ланценавского вторжения.
Но никогда прежде я не видел и не слышал, чтобы он настолько повышал голос или так полностью терял контроль над своим выражением лица. И всё это из-за благословения Энтриндуге, пронизанного божественной маной. Да, я тоже переживал из-за заражения маны, поэтому и защищал своего малыша, но даже если бы мне не удалось его защитить, я бы не отреагировал настолько бурно. А ведь отцом был именно я.
Что-то было не так.
Госпожа Розмайн лихорадочно размахивала руками, приняв защитную позу.
— Нет, я отделила большую часть. Божественной маны почти не было.
— В благословении *без Тьмы или Света? * — рявкнул он, заставив нашу богиню побледнеть.
Я потянулся к руке Клариссы, пытаясь понять, что он имел в виду. Моя госпожа вызывала Свет или Тьму лишь для церемоний звездного сплетения или благословений всех стихий. Ауб Александрия никогда прежде не упоминал, что для какого-либо благословения моей госпожи требовались Свет и Тьма. Свет был связан с контрактами, например заключёнными с помощью короны Богини Света или подписанными на церемониях звездного сплетения. Тьма впитывала ману, а благословение Бога Тьмы было необходимо, чтобы одолеть тёмных магических животных.
Почему благословению Энтриндуге из двенадцати возвышенных Фрютрены требовались эти две стихии, чтобы защититься от какой-то опасности? Неужели потому, что изначально она служила Гедульрих?
Пока я пытался собрать воедино сведения, чтобы придать смысл бессмысленному заявлению, госпожа Розмайн бросилась вперёд и наклонилась, чтобы посмотреть Клариссе в глаза.
— Кларисса, с тобой всё в порядке? Тебя не тошнит?
Моя жена удивлённо моргнула, всё ещё пребывая в оцепенении после благословения и реакции Ауба Александрии.
— Я-я чувствую себя хорошо, моя госпожа. Более того, благодаря вашему прекрасному божественному благословению я чувствую себя даже лучше, чем раньше. Мои глаза не видывали такой…
Ауб Александрия схватил Клариссу за запястье, когда она подняла руку к небу. Я тут же вскочил на ноги и потянулся к его руке, чтобы отвести её от Клариссы, но он перехватил мою руку прежде, чем я успел сомкнуть пальцы на его запястье. Я встретил его разгневанный взгляд своим.
— Ауб Александрия, будьте так любезны объяснить, что вы себе позволяете, хватая мою беременную жену голыми руками? — потребовал я.
— Я проверяю её пульс, — ответил он голосом, пронизанным благословением Шнеэаста.
— Я сам могу это сделать. Нет необходимости…
— Хартмут! — прервала меня госпожа Розмайн. — Прости. Я понимаю твой гнев, но, пожалуйста, позволь Фердинанду провести осмотр Клариссы.
Впервые в жизни мне захотелось ослушаться своей богини, но я не мог отказать ей, видя её испуганное, умоляющее лицо. Она попросила бы меня позволить это лишь в том случае, если бы считала такой поступок наилучшим решением, а в вопросах благословений я доверял её осуждению куда больше, чем осуждению кого бы то ни было.
Я посмотрел на Клариссу, и она поджала губы, но кивнула. После этого боевой запал покинул меня, и Ауб Александрия отпустил мою руку. Я почти рухнул на скамью рядом с Клариссой и взял её свободную руку, с нарастающим ужасом наблюдая, как он прикладывает пальцы к её тонкому запястью.
— Повышен, вероятно, от волнения, — пробормотал он и потянулся к её лицу.
Кларисса крепче сжала мою руку, а я сжал одежду в кулаке и стиснул зубы, сдерживая порыв отбить руку Ауба. Он ненадолго коснулся её щёк и лба, а затем сказал:
— Температура слегка повышена.
— Это нормально, когда несёшь бремя Гедульрих, — сказала Кларисса, заставив его замереть.
Неужели он этого не знал? Этот человек осмелился провести проверку здоровья моей жены — без разрешения, — хотя даже не знал основ беременности?
Мне пришлось закрыть глаза и глубоко вдохнуть, чтобы успокоить разбушевавшуюся ману. К счастью, я израсходовал довольно много маны, снабжая ею малыша и смешивая зелья от тошноты для Клариссы, так что количество маны, которое мне требовалось контролировать, оказалось вполне посильным.
Рука Ауба Александрии замерла в воздухе чуть дольше, чем следовало, после чего он посмотрел на меня и спросил:
— Ты способен проверить, нормально ли протекает поток маны?
Я кивнул. Это проходили на одном из факультативных курсов служащих.
Моя ярость немного улеглась, когда Ауб Александрия отступил, проявив необычное для него уважение и предпочтя его эффективности. Я приложил пальцы к боковой стороне её шеи и послал в неё лёгкий пульс маны. Её щёки порозовели, и она прикусила нижнюю губу, а в её глазах на мгновение вспыхнул голод, с которым я за последние месяцы познакомился слишком хорошо. Жар Бреннварме в мгновение ока погас, уступив место замешательству. Действительно, было странно, что она так отреагировала на столь малое количество маны.
Постойте, это моя вина, укорил я себя. Я вливал в неё ману почти всю ночь. Она практически жаждет принимать мою ману.
Постойте… Мне придётся снабжать её маной всю беременность. Если она так реагирует на этот лёгкий поток…
Мне снова вдруг захотелось расплакаться. Как я должен пережить следующие три сезона? Даже тренировка господина Бонифация не шла ни в какое сравнение с полным изнеможением, которое меня ожидало. Как бы ни было больно это признавать, мне придётся присоединиться к тренировкам рыцарей, чтобы улучшить свою выносливость, иначе я и в самом деле поднимусь на высокую лестницу задолго до того, как увижу лицо своего малыша.
— Все нормально, — сказал я, пытаясь скрыть своё уныние.
— Ты уверен? — спросила госпожа Розмайн. — О, как жаль, что мы не можем проверить реакцию её зрачков. Не знаю, что это даст, но мне стало бы немного спокойнее. Жаль, что у нас нет [*&!@%&$].
Я попытался запомнить слово, которое она только что пробормотала. Иногда моя госпожа произносила что-то, напоминавшее иностранный язык, не похожий ни на один из тех, что я когда-либо слышал. Всё ещё попадались отдельные записи с краткими описаниями языков, на которых говорили за воротами, но даже они не имели ничего общего с её особыми словами. Среди простолюдинов тоже никто не использовал такой язык. У этих слов явно был смысл, иначе она не смогла бы создать [водяной пистолет]. Учитывая, что моя госпожа ни с кем не общалась ни на каком другом языке, кроме общего языка Юргеншмидта, становилось очевидно: это язык Богов. Они наделили её знаниями и разумом, необходимыми, чтобы ещё до её крещения создавать одно за другим изобретения, способные сокрушить основание, так что вполне разумно было предположить, что они также передали ей свой божественный язык.
К сожалению, поскольку он настолько отличался от человеческой речи, запомнить его было трудно.
Внезапно госпожа Розмайн хлопнула в ладоши и убрала свой штап.
— Розмайн, — предостерегающим тоном произнёс Ауб Александрия. — Что ты сейчас делаешь?
Нахмурившись, она подняла руку, чтобы заставить его замолчать, и сосредоточилась на своём штапе.
— Спорим, я смогу… [*&!@%&$]!
Я широко раскрыл глаза.
Какой благословенный день — стать свидетелем не только божественного благословения, но и того, как госпожа Розмайн создала новое превращение штапа!
Это был чёрный предмет размером с ручку: на одном конце находилась плоская стеклянная линза, а на другом — выступ. Сбоку, ближе к верхнему концу, располагалась серебряная клипса. Он был столь же необычным, сколь и красивым.
Мы с Клариссой, затаив дыхание, наблюдали, пытаясь понять, что он сделает, и ахнули от восторга и благоговения, когда моя госпожа нажала на выступ и на кончике засиял свет, соперничавший с самой Богиней Света.
— Ха-ха! Получилось! — госпожа Розмайн восторженно вскинула кулак, а затем уклонилась от попытки Ауба Александрии схватить её за руку.
— Что это? — потребовал он.
— Свет, — сказала она. — А теперь, Кларисса, пожалуйста, посмотри на моё ухо и постарайся не закрывать глаза.
Моя жена задрожала.
— Подумать только, я стану первой, кому наша богиня дарует милость получить из её собственного штапа свет, способный озарить небеса! Для меня это большая честь, моя госпожа!
— Смотри на ухо, — повторила она, и Кларисса резко выпрямилась, не сводя глаз с нашей госпожи.
Госпожа Розмайн направила удивительно яркий свет прямо ей в глаза, заставив её вздрогнуть.
— Ах, простите меня! — сказала Кларисса, моргая прищуренными глазами. — Вы сказали не закрывать глаза, но я не смогла оправдать ваших ожиданий. Мне невероятно стыдно, что, несмотря на честь первой испытать чудо вашего нового превращения штапа, созданного милостью Богов, я не смогла выполнить такую простую инструкцию!
— Ничего страшного, — ответила госпожа Розмайн. — Я увидела всё, что нужно. Оба твоих зрачка реагируют нормально.
Похоже, действие благословения Дульдцетзена на Аубе Александрии подошло к концу, поскольку он выступил вперёд и сказал:
— Мы обсудим это позже. А пока, Кларисса, следи за своим здоровьем и сообщай мне о любых изменениях, какими бы незначительными они ни были. Хартмут, ты тоже наблюдай за ней и докладывай обо всём необычном.
В ответ на кивок госпожи Розмайн мы оба скрестили руки и поклонились.
— Как приказывает мой Ауб.
— Что ж, вернёмся в кабинет. Уже почти время обеда, а до этого мне ещё нужно просмотреть несколько дел, — сказал Ауб Александрия, протягивая руку нашей богине.
Взяв её за руку, она одарила нас тёплой, искренней улыбкой и сказала:
— Поздравляю вас обоих. Простите, что испортила вашу радостную новость всем этим…
— Вовсе нет! — ответила Кларисса, пока я благодарно кланялся. — Это был самый счастливый момент в моей жизни! Мало того что меня окружала ваша божественная мана, я получила прекраснейшее из виденных мной благословений и стала свидетельницей рождения нового превращения штапа! Мои глаза не видывали ничего столь же великолепного, как наша богиня, облачённая божественностью и изливающая благословения, словно источник милосердия! Воистину, сегодня вы многими способами благословили меня, госпожа Розмайн. Одной моей благодарности недостаточно, чтобы выразить радость в моём сердце. Я посвящу всю себя служению вам, пока не вознесусь на высокую лестницу, где продолжу служить вам изо всех сил в мире Богов!
— Действительно, — согласился я. — Лишь наша богиня милосердия и справедливости, госпожа Розмайн, могла даровать такое изысканное благословение! Наверняка Энтриндуге услышала вашу пламенную молитву и даровала божественную защиту моей жене и моему ребёнку, ведь вы, способная беспрепятственно стоять перед самой Дрефангуа, можете побудить к действию даже самих Богов. Я тоже посвящу всего себя служению вам обеим — и в этой Жизни, и в мире Богов!
— Оставьте хоть немного этой преданности своему ребёнку! — наставляла она нас. — Не смейте пренебрегать им или ею из-за своей безу—* кхм *—ненормальной преданности мне!
Я одарил её благородной улыбкой.
— Почему, госпожа Розмайн, вы сомневаетесь в способности вашего главного служащего одновременно воспитать ребёнка и поклоняться своей богине? Уверяю вас, я не пренебрегу ни одним из этих двух долгов.
— Что ж, раз ты мой главный служащий, я ожидаю, что ты будешь вести подробные записи о состоянии Клариссы и успевать выполнять рабочие обязанности. Тебе также придётся взять на себя больше обязанностей по смешиванию зелий по мере необходимости, но я распределю эту работу между всеми своими служащими, поскольку тебе тоже понадобится запас маны.
— От всего сердца благодарю вас за вашу щедрость.
Когда мы вышли из зала для встреч, я снова вспомнил тот момент, когда Ауб Александрия потерял самообладание.
Свет и Тьма… Свет и Тьма…
Что они означали помимо контрактов и поглощения маны? Богиня Света через своих последователей ведала очищением, советами, порядком, милосердием и путами, так что хотя бы в некоторой степени ценила доброту и чистоту. Логично было предположить, что она стремится и к порядку, поскольку ведает контрактами. Какие же из этих атрибутов требовались для благословения Энтриндуге? Неужели они были нужны, чтобы очистить божественную ману и не дать ей повлиять на малыша?
Тьма впитывала ману, но последователи Бога Тьмы в основном занимались сокрытием и защитой от зла. Был ещё Штеррат, который связывал нити, переплетённые Либенсхильфе согласно настоящей церемонии звездного сплетения моей госпожи, свидетелем которой была госпожа Ханнелора, но я не думал, что в этот раз он имел какое-то отношение к происходящему. Неужели Ауб хотел, чтобы госпожа Розмайн скрыла часть благословения? В нём не было ничего злого, так что, возможно, речь шла о защите от чего-то внешнего, что могло на него повлиять?
Очищение… Защита…
А затем последовала проверка здоровья. Почему госпожа Розмайн и Ауб Александрия так переживали за здоровье Клариссы? Даже если бы из-за благословения случилось худшее, признаки этого проявились бы у неё не сразу. В конце концов, мана не могла мгновенно достичь ребёнка.
Госпожа Розмайн особо подчеркнула, что в благословении почти совсем не было божественной маны, и, похоже, именно это больше всего тревожило Ауба Александрии. Я тоже на мгновение встревожился, но, опять же, мана должна была достичь ребёнка не сразу, так что не было никакой срочности, которая могла бы заставить постороннего мужчину схватить беременную женщину за запястье, даже не спросив разрешения. Правда, он, похоже, немного удивился, узнав, что из-за беременности у женщины слегка повышается температура, так что, возможно, не знал, как движется поток маны в теле женщины, которая несёт бремя Гедульрих. Однако госпожа Розмайн должна была получить воспитание знатной дамы у госпожи Эльвиры или госпожи Флоренции, и они наверняка подробно объяснили ей, как мана взаимодействует с ребёнком. И всё же она настояла на том, чтобы Ауб Александрия немедленно провёл проверку здоровья.
Значит, госпожа Розмайн переживала не из-за того, что Кларисса может потерять своё бремя, а из-за чего-то другого, что божественная мана могла сделать при соприкосновении с ней, — почти так, словно считала божественную ману ядом.
Нет, именно так, будто она считала божественную ману ядом.
*Неужели Свет и Тьма помешали бы божественной мане стать ядовитой? * — подумал я в замешательстве. За все годы, что я служил главным священником храма, изучал Писание и исследовал благословения госпожи Розмайн, ничто не указывало на то, что что-либо от Богов может быть ядовитым. Возможно, слишком большое количество их маны могло действовать как яд, но в благословении были лишь следы этой маны.
Может быть, дело в том, что она исходила из человеческого сосуда, в котором хранилась мана, а не непосредственно от Богов? Но как в этом участвовали бы Свет и Тьма?
Было жаль, что другого аватара богини не было рядом, чтобы проводить с ней эксперименты. Сравнение её с госпожой Розмайн наверняка помогло бы найти больше подсказок о том, почему благословения моей госпожи так сильно отличались. Я не думал, что дело было лишь в её вере в Богов, поскольку и сам уже начал верить в них в буквальном смысле, особенно после того, как одна из них призвала её, но мои благословения всё равно меркли по сравнению с её. Возможно, существовал определённый порог маны, которого я не мог достичь, чтобы получить такие же результаты, или же моя вера была не столь крепкой, как вера моей госпожи. Как бы то ни было, госпожа Ханнелора стала бы превосходным источником данных. Мне придётся довольствоваться сведениями, которые я смог собрать у студентов и в академии, а также во время встречи, где мне удалось лично наблюдать за ней и увидеть её слабое жёлтое свечение.
Я едва не остановился.
Госпожа Розмайн не светилась. У неё была божественная мана, но цвета не было. Если верить сообщению госпожи Ханнелоры о присутствовавших Богах, моя госпожа должна была сиять жёлтым, чёрным или золотым светом. Возможно, всё дело было в том, что она не стала носителем, а вместо этого получила ману, но что-то здесь было не так. У маны был цвет, и он становился виден, когда во время подавления она вытекала из человека. Её божественная мана не раз резко вскипала, но цвета у неё никогда не было.
Неужели эта странность требовала очищения или защиты со стороны Верховной Пары?
Яд… Мана без цвета… Очищение… Унхайльшнейд… Защита… Хаосфлие…
На этот раз я остановился, и моя кровь замерла. Кларисса вопросительно посмотрела на меня, а я заставил ноги двигаться, пока сознание лихорадочно перебирало мысли.
Хаосфлие, одна из последователей Бога Тьмы, отгоняет Каосаифу. Каосаифа желала Бога Тьмы, но не могла заполучить его, поскольку он был женат на Богине Света. Каосаифа не была последовательницей ни одного из Семи.
С ней никогда не связывали никакого цвета.
Никто никогда не говорил, какая богиня даровала госпоже Розмайн её ману.
Я посмотрел на жену, а сердце у меня тревожно забилось, пока я искал хоть что-нибудь — что угодно — что могло быть не так. В следующие три сезона я буду каталогизировать абсолютно всё — от количества колоколов, которые она проспит, до цвета чернил, которыми она будет пользоваться. Если божественная мана хоть как-то на неё повлияет, я это замечу. Надеюсь, это проявится прежде, чем успеет достичь моего малыша.
Это были лишь следы божественной маны. Несмотря на своё происхождение, её, вероятно, можно подавить, приложив достаточно усилий.
— Госпожа Розмайн, — окликнул я её, как раз когда мы дошли до двери кабинета. Она с любопытством посмотрела на меня, и я поклонился.
— Прошу прощения, но можно ли нам с Клариссой взять выходной на остаток дня? Завтра я обязательно восполню пропущенное.
Она милостиво кивнула, а моя жена снова вопросительно посмотрела на меня.
— Да, конечно. Сообщите, если вам что-нибудь понадобится.
— Вашей доброты более чем достаточно, моя госпожа, — сказал я, после чего встал и сопроводил Клариссу к балкону на площадке.
Мне нужно было тщательно окрасить мою жену, чтобы не осталось ни следа маны Каосаифы.