Моего младшего брата часто сравнивали со статуей, но на самом деле он был крепостью. Он не доверял никому, кроме меня, Карштедта и своих последователей, посвятивших ему имя. Никому больше не удавалось пробиться через его внушительные стены.
За исключением шмила.
Когда он впервые рассказал мне о ней, он, казалось, воспринимал её не более чем как ресурс. Однако к тому моменту, как я встретил её сам, они уже привязались друг к другу. Он мог отрицать это сколько угодно, но всякий раз, когда она бежала к нему за защитой (что само по себе было странно), он защищал её, а не приносил в жертву, чтобы избежать моих подколок. Я назвал его её опекуном, раз уж он и так фактически выполнял эту роль и проводил с ней больше времени, чем кто-либо другой, ведь они оба постоянно оставались в храме.
В год после её удочерения его поведение металось из крайности в крайность. С одной стороны, он помогал ей собирать одни из самых мощных ингредиентов для её юреве, зайдя так далеко, что даже договорился о том, чтобы она забрала магический камень Повелителя Зимы, и лично бросился на таинственный барьер у Купели Богини. С другой стороны, он заставлял её планировать устранение мэра Хассе, из-за чего она заболела от стресса. У него никогда не было привычки действовать вполсилы, но даже я был потрясён интенсивностью его обучения.
Однако всё изменилось зимой после того, как она приготовила своё юреве. Когда Шарлотту похитили, а Розмайн отравили, никто не воспринял это тяжелее, чем Фердинанд. Казалось, за одну ночь он стал другим человеком. Ещё недавно он то и дело загонял её до полусмерти и постоянно отчитывал, что, к слову, она вполне заслуживала, а теперь вдруг запер её у себя, словно Эйвилиб, и надрывался, пытаясь заботиться о ней в одиночку. Эльвиру он впустил к ней лишь из чистого отчаяния.
Он также начал ограждать знакомых Розмайн из нижнего города от притязаний знати. Обычно он бы промолчал, если бы Эльвира хотела как можно скорее — если не немедленно — основать печатную промышленность в Хальдензеле и напечатать материалы. Однако он убедил её отступить и составил более разумный график, договорившись о том, чтобы торговцы и ремесленники из родной провинции Эльвиры прибыли в Эренфест, а не наоборот.
Примерно в то же время он начал порицать меня за моё отношение к Розмайн, указывая на то, насколько иначе я обращаюсь с ней по сравнению с другими детьми. Я считал это несправедливым. В большинстве её невзгод был виноват он. Я намеревался назначить её формальным лицом в храме, чтобы она могла продолжать работать со своими знакомыми из города и имела возможность хотя бы видеть сестру, так как та стала её личным дизайнером заколок для волос. Я не ожидал, что Фердинанд действительно заставит её исполнять обязанности главы храма в таком юном возрасте.
Впрочем, он был прав. Я не мог оправдать то, что отправляю её в храм и позволяю ему обучать её, при этом держа Шарлотту и Вильфрида как можно дальше от этой ситуации. И всё же меня удивило, что он был готов не только отчитывать меня, но и начать обучать Вильфрида — ребёнка, в котором он не видел практически никакой пользы, — чтобы облегчить часть бремени Розмайн. То, что он до смерти изнурял себя, присматривая за ней, я мог более или менее понять. Он всегда брал на себя больше работы, чем было разумно. Но делать что-то, что он считал пустой тратой времени, вроде обучения Вильфрида, было совершенно не в его характере.
Когда он отказался помогать в замке, я поначалу решил, что он просто следует примеру Розмайн, когда она отказалась позволять ему заниматься чем-либо сверх его храмовых обязанностей. Однако в сочетании с остальными его странными выходками становилось всё более очевидно, что он старается переложить на других как можно больше работы, чтобы проводить больше времени, присматривая за Розмайн.
Я думал, что Фердинандом движет чувство вины, но его истинные мотивы прояснились после нашей последней встречи. Когда он впервые заговорил об обучении Вильфрида и Шарлотты после нападения, он яростно противился идее обручить моего сына с Розмайн. В то время я подумал, что он просто не хочет, чтобы она вышла замуж за кого-то, кого он считает заурядным, но после того как она пришла в себя, я снова упомянул о том, чтобы он сам обручился с ней, и он не стал возражать. На самом деле, он начал детально излагать план, как обручить их, не разгневав при этом Лейзегангов.
План, который он, очевидно, замышлял уже какое-то время.
Оглядываясь назад, я понял, как тщательно он заманил меня в ловушку. Я оправдывал его поведение тем, что его чрезмерная опека из-за её едва не закончившегося смертью похищения вылезла наружу, но затем я увидел выражение его лица, когда упомянул о её отправке в академию без каких-либо видимых доказательств того, что она уже обручена.
Именно тогда я начал осознавать, что совершил ужасную ошибку. Мой младший брат не привык действовать вполсилы. Я уже видел, как он обвешает её таким количеством амулетов и ювелирных изделий, что она просто рухнет под их тяжестью. Он, конечно, настолько безразличен ко всему, что связано с романтикой, что не осознал бы последствий такого шага, поэтому я сделал всё возможное, чтобы пресечь эту проблему в корне.
Я был вполне уверен, что он всё равно найдёт способ заковать её в лёд, не выдав своих намерений.
И всё же я не мог на него сердиться. До этого момента он всегда избегал женщин настолько, что я невольно задумывался, не интересует ли его… другой пол. Конечно, он был расстроен из-за отмены его помолвки, но не нужно быть гением, чтобы понять: это никак не было связано с той девушкой. Было приятно видеть, как он наконец начинает открываться навстречу весне. На самом деле, я просто хотел, чтобы он был счастлив.
Я лишь очень, очень сильно надеялся, что его поступки продиктованы не чувством вины.