Моя прекрасная, талантливая и вызывающая головную боль дочь вышла из зала телепортации в платье, благодаря которому выглядела точь-в-точь как совершеннолетняя девушка, которой ей предстояло стать через сезон. Я сразу его узнал, несмотря на все изменения. Это был наряд Флоренции для танца посвящения, в котором она исполняла роль Богини Ветра. Флоренция заказала его, чтобы продемонстрировать ожерелье в знак ухаживания, которое я подарил ей в тот год, — точно так же, как сейчас Розмайн демонстрировала своё ожерелье, полученное от Фердинанда.
Подол платья укоротили, поскольку она ещё не была совершеннолетней, а королева Зиглинда прислала тонкую, похожую на вуаль ткань, чтобы дополнительно изменить наряд, в том числе добавить парящие рукава, популярные в южных частях страны. Для столь короткого срока они проделали отличную работу.
Если бы не лёд, покрывавший её руки и портящий всё впечатление, вид дочери в наряде для танца посвящения моей жены едва не довёл бы меня до слёз. О браслетах и амулетах на руку я знал; мы с Фердинандом уже обсуждали их. А вот цепочка из маны и магических камней на руке явно была лишним дополнением.
Сколько раз я говорил младшему брату не покрывать её льдом? Несмотря на свой беспрецедентный гений, в подобных вещах он мог быть величайшим идиотом. И вот теперь из-за своего невежества он снова укутал её льдом. Я знал своего брата. Я знал, о чём он думал: «На Розмайн столько раз нападали, её чуть снова не похитили. Я был в шаге от того, чтобы потерять её. Единственное решение — покрыть её таким количеством защитных амулетов, чтобы любой, кто хотя бы косо на неё посмотрит, вспыхнул золотым пламенем». Меня не беспокоило чрезмерное количество амулетов. Ну, вообще-то беспокоило, но для него это было вполне в характере, так что скорее смущало, чем раздражало.
Куда больше меня беспокоила улыбка на лице Розмайн. Из-за огромного количества чужеродной маны, соприкасавшейся с её кожей которой были наполнены цепочка, другие амулеты, ожерелье в знак ухаживания и парные клипсы на ухо должны были заставить её свернуться на полу и неудержимо дрожать от неприятных ощущений. Но на ней не было ни малейшего признака недомогания. Я знал, что за эти годы она научилась довольно хорошо скрывать свои эмоции и боль, но такое сильное недомогание невозможно скрыть. Ну, разве что Фердинанду это было бы под силу.
Я взглянул на младшего брата, ожидая увидеть всё то же невозмутимое выражение лица, разве что с лёгким оттенком раздражения, но как же я удивился! Мужчина был совершенно ошеломлён. Даже рот у него был открыт. Я не мог понять, был ли он потрясён её красотой или тем, что она только что продемонстрировала все свои защитные средства.
По крайней мере, я надеялся, что это были все её защитные средства.
Как бы то ни было, его порозовевшие уши всё мне подтвердили. То ли он смутился, осознав, сколько его маны оказалось на её коже, то ли потому, что его поймали с поличным. Какая разница. Я ущипнул себя за переносицу, вздохнул, сжал плечо Фердинанда и прошипел:
— Боги, когда вернёмся, нам предстоит долгий разговор, младший братец.
На мгновение он выглядел так, будто хотел взобраться по высокой лестнице и поприветствовать Верховную Пару. Я всё ещё не понимал, стыдится ли он того, что покрыл её льдом, или того, что все мы узнали об этом. В любом случае, это была проблема будущего Сильвестра. Нынешнему Сильвестру предстояло посетить собрание, способное потрясти самое основание.
Я достал инструмент блокировки звука и передал его Флоренции, выводя её из общежития в качестве сопровождающего.
— Какого чёрта, Флоренция?
— Она станет одной из самых юных аубов в истории страны — аубом герцогства, полного проблем, из-за которых большинство других аубов месяцами не смогли бы заснуть от слёз, и при этом сохраняющего нейтралитет. Демонстрация того, насколько тщательно Фердинанд защищает воплощение Богини, не только покажет окружающим, что её возраст не делает её лёгкой мишенью, но и даст понять, что она не примет других женихов. Это удержит оппортунистичные герцогства, например Классенбург, которому вскоре предстоит пасть, от попыток обойти нейтральный статус её герцогства, пока тот ещё не закрепился окончательно.
— Что ж, заявление получилось весьма убедительным, — пробормотал я. — И всё же, будучи женщиной-Аубом, она без труда сможет отказывать вторым мужьям.
Моя жена хихикнула.
— Это ещё и отобьёт у женщин желание предлагать себя её богу тьмы в качестве любовниц.
— Ладно, он мой брат, и я его люблю, но серьёзно, кому захочется быть его любовницей? — спросил я. — Он прославился своей ненавистью ко всем женщинам, кроме Розмайн, а с тех пор, как она поступила в академию с этим огромным ожерельем в знак ухаживания, его называют Эйвилибом. Никто не хочет оказаться Гедульрих, запертой во льду.
Флоренция приподняла бровь.
— Эй, это всего лишь наши игры. К тому же ты сама всегда хочешь… Знаешь что? Я лучше промолчу.
— Мудрое решение.
Было немного печально думать, что вскоре мне придётся отказаться от зимних игр с Флоренцией ради синхронизации с рыцарем-телохранителем моей дочери. Ни Натали, ни я не ждали этого с особым нетерпением, но если бы у неё не было хотя бы одного ребёнка, это разрушило бы всю благосклонность, которую мой второй брак мог бы снискать у Лейзегангов. На мгновение я позавидовал младшему брату, который мог оставаться верен своей единой богине, но, с другой стороны, будь мы с отцом лучшими Аубами, мне вообще не пришлось бы брать жену из Лейзегангов.
По крайней мере, Шарлотта училась на наших ошибках.
Когда дворянин из Центра велел Фердинанду и Розмайн следовать за ним, я почувствовал, как энтвикельн воздвиг между нами стену. Мой младший брат и моя дочь больше не были дворянами Эренфеста. Смиренно махнув рукой, я расстался с ними. Я знал, что это произойдёт, уже довольно давно — практически с тех пор, как впервые узнал, что мои дети встали на путь к Мудрости. Из всех моих детей Розмайн мне было проще всего отпустить, да и Фердинанд прилагался к ней в комплекте. Конечно, я не хотел, чтобы кто-либо из них уезжал, но такова была судьба.
По дороге к своим местам мы поймали на себе несколько любопытных взглядов, но никто ничего не сказал. Когда мы уселись, к нам подошёл Ауб Аренсбах и поприветствовал нас дворянским приветствием. После обмена любезностями я спросил:
— Как дела в Аренсбахе?
Он устало улыбнулся — выражение его лица подчёркивало те немногие отличия между ним и моим братом.
— Всё постепенно налаживается. Летиция просила поблагодарить вас за книжки с картинками, которые госпожа Розмайн прислала. Её не так-то просто заставить отложить их хотя бы на время уроков.
Флоренция рассмеялась и сказала:
— Ох! По крайней мере, похоже, после всего случившегося у неё всё хорошо.
Его улыбка стала теплее. Для дворянина он и правда был немного слишком открытым, но это не обязательно было плохо.
— Да, — сказал он. — Похоже, она немного привязалась к вашей дочери. Она видит в ней свою личную героиню.
Ох, прекрасно. Ещё одна поклонница, — подумал я. Поклонников у Розмайн и без того хватало, а после сегодняшней встречи их, скорее всего, станет ещё больше.
— В следующем году они ведь будут вместе с ней учиться в академии, верно?
— Именно. Она быстро растёт, — сказал он.
Боги, ну и заботливый же он отец. Этот мужчина был слишком похож на Майн. Я бы заподозрил, что он ещё один простолюдин под маскировкой, если бы не его сходство и с Фердинандом, и с мужчиной из Ланценавии. В том, что все трое родственники, сомнений не вызывало, но вот каким образом — это уже другой вопрос. Я мог предположить, что Джервазио и Люциус — отец и сын, но не знал, какая связь существует между Джервазио и Фердинандом. Они были совершенно одинаковыми, так что явно состояли в близком родстве. Будь Джервазио женщиной, я бы заподозрил, что она — мать моего брата. И всё же я понятия не имел, каким образом Фердинанд связан кровным родством с Ланценавией, поскольку он ничего мне не рассказывал. Мне было больно оттого, что младший брат не мог доверить мне правду, но он ни разу не упоминал о времени до своего приезда в Эренфест. Теперь, когда я узнал, что оно связано с Ланценавией, мне оставалось лишь предположить, что на то были веские причины.
Мы обменялись ещё несколькими любезностями, после чего Люциус отправился искать своё место. К тому времени вокруг места, где сидел Фердинанд, уже поднялась небольшая суматоха. Я взглянул туда и увидел вошедших Анастасия и Эглантину, причём последняя заняла место Ауба.
— И вот всё начинается, — пробормотал я. Меня вновь поразила вся несправедливость происходящего. Если бы королевская семья просто сделала то, что должна была… На самом деле, если бы королевской семьи вообще не существовало, мой брат и моя дочь не оказались бы втянуты во всё это. Они могли бы счастливо жить в Эренфесте, а не управлять Великим Герцогством, чьи земли обнищали из-за ссор королевской семьи, приведших к гражданской войне и масштабной чистке.
Моё раздражение, должно быть, проступало даже сквозь маску Ауба, потому что Флоренция похлопала меня по руке и сказала:
— Смотри вперёд.
Вздохнув, я кивнул и приготовился к тому, что бывший король Трауквал выйдет на сцену.
Дальше всё шло примерно так, как я и ожидал, пока Фердинанд не сопроводил Розмайн на сцену. Он что-то прошептал ей на ухо, отчего в её глазах вспыхнула опасная искра гремлина, и, как и следовало ожидать, за этим последовало неожиданное буйство. Розмайн сотворила потрясающее благословение, но при этом засияли все магические камни на её теле, включая, судя по всему, несколько тусклых огоньков на ногах, хотя невозможно было понять, сколько именно. Их было не меньше полудюжины.
— Флоренция?! — прошипел я, передав ей инструмент блокировки звука.
Она покачала головой.
— Я не знала об этом, — сказала она. — Что ж, Оттилия и Лизелетта не позволили бы ей надеть что-нибудь неподобающее.
То есть они не позволили бы ей надеть на ноги что-либо с прямым прикосновением к коже, изготовленное кем-то другим. Судя по тому, что ножные цепочки, сиявшие столь же ярко, находились поверх чулок, остальные магические камни, должно быть, тоже были снаружи. Непонятно было только, почему их так много. Вздохнув, я закрыл глаза и сказал:
— Вот почему все называют его Эйвилибом. Я понимаю, почему он так её защищает. Правда понимаю, но всему есть предел.
Флоренция приложила руку к щеке.
— А ты когда-нибудь говорил ему, где проходят эти пределы?
— Что? Да, конечно, я… — я запнулся и нахмурился. Я говорил ему: «Не покрывай её льдом» и «Ты склонен перегибать палку — не надо», а также что-то в этом роде. Но точного числа я ему никогда не называл.
Мне хотелось схватиться за голову и завыть от собственной глупости. Мой младший брат состоял в «отношениях» всего один раз — и то это была помолвка с женщиной, которая вскоре сама обручилась со своим учителем. Даже то, что сейчас связывало его с Розмайн, нельзя было назвать полностью романтическими отношениями — по крайней мере пока. Я, конечно, знал, что она ему небезразлична, но в основном он всё ещё видел в ней человека, нуждающегося в его защите, — и на то были веские причины. Но этот мужчина совершенно не понимал, что такое «сдержанность». Когда ему говорили хорошо учиться, он занимал первое место по всем предметам, которые только мог посещать. Когда он сжимал ману, то доводил себя до обморока и в итоге стал обладателем большего запаса маны, чем кто-либо в стране.
Вместо того чтобы сказать: «Эй, Сильвестр, теперь, когда я стал главным священником, у меня и без того много работы, так что не мог бы ты не наваливать на меня столько всего?» — он просто выполнял всё, что я ему поручал, жертвуя сном. Я узнал, как ему тяжело, только после того, как Розмайн об этом сказала. Но, пожалуй, что ещё важнее, он и сам этого не понимал. У него не было никакого представления о том, какой объём работы считается «нормальным».
Как старший брат, я должен был понимать, что он не знает, какое количество амулетов считается «нормальным». Вместо этого я устанавливал для него расплывчатые границы, а он интерпретировал их в духе: «Сколько их нужно, чтобы я знал, что она в безопасности?» — вместо: «Сколько амулетов следует надеть несовершеннолетней невесте?» Впрочем, второе число он даже примерно представить не мог. Я его подвёл.
— Ну и что нам теперь делать? — спросил я. — Думаю, большинство просто сочтёт это чрезмерным, но всегда найдутся люди, которые, увидев лужу, заявят, что идёт снег.
Моя жена устало махнула рукой.
— Будем придерживаться первоначального плана: скажем, что Фердинанду поручили защищать воплощение Богини, но при этом добавим, что многие амулеты она изготовила сама.
Учитывая, чьей ученицей она была, такое вполне могло оказаться правдой.
— Хорошо, тогда я доверю тебе женское общество. Уверен, там это обязательно всплывёт.
— Конечно, — сказала она. — Это мой долг как её матери.
— Раз уж мы заговорили о материнском долге, — сказал я, — тебя не беспокоит, что Розмайн так легко переносит огромное количество маны Фердинанда?
Она моргнула.
— Что ты имеешь в виду, говоря «легко»?
— Да ладно! Посмотри на неё! Её это совершенно не беспокоит.
Она приподняла бровь и сказала:
— Ты бы удивился, узнав, как хорошо Розмайн умеет скрывать боль. К тому же она годами носит его амулеты, так что, думаю, уже привыкла к неудобствам.
Я ей не верил, но по опыту знал: если продолжу настаивать, то лишь заработаю лекцию обо всей боли, которую женщинам приходится терпеть за вежливыми улыбками. Я понимал, насколько ужасно то, с чем ей приходится справляться, но поделать с этим ничего не мог.
В любом случае я решил сосредоточиться на том, что говорил Зент Вердекраф. Когда он объявил, насколько упадёт рейтинг Классенбурга, у меня закружилась голова. Они наверняка возненавидели нас, а я сомневался, что полученные от них земли принесут нам что-либо, кроме дополнительных расходов маны. Мы планировали распространить сцены на новые территории, чтобы жители не страдали от такой долгой зимы, но невозможно было сказать, сколько времени пройдёт, прежде чем они начнут получать пользу от ранней весны. Так или иначе, нам понадобится заполнять больше чаш, но предлагать ману будет на одну кандидатка меньше.
По крайней мере, похоже, Ауб Классенбург был как следует усмирён, так что, вероятно, не станет предпринимать открытых действий.
Когда Зент ушёл, плотину прорвало. Шесть разных Аубов, включая моего шурина, набросились на меня с расспросами.
— Это ведь была твоя дочь? — спросил Ауб Лёрцинг. — Когда она обрела Мудрость?
— Когда Местионора открыла перед ней путь, — ответил я. Оглядываясь назад, я понимаю, что должен был заранее обсудить со всеми возможные вопросы и ответы. Но пока что моей аудиенции придётся довольствоваться расплывчатыми ответами.
— Как ей удалось привести Ауба — Зента Вердекрафа к его Мудрости? — спросил Ауб Йоссбреннер.
Я поднял руки.
— Это произошло под наставлением богов.
Тогда вмешался мой шурин и сказал:
— Мне жаль слышать, что из-за своих знаний она оказалась в опасности. Должно быть, боги любят её, раз она пережила не одно, а целых три попытки похищения.
— Три? — спросила одна из жён.
Сдержав вздох, я одарил Ауба Фрёбельтака благородной улыбкой.
— Именно. Во время первой попытки Фердинанд и я смогли защитить её, пока она скрывалась в храме, а после второй и третьей её спас мой брат.
— Тогда неудивительно, что он зашёл так далеко в стремлении защитить её, — ответил он с серьёзным выражением лица.
Остальные выжидающе посмотрели на меня, и я кивнул.
— Она — воплощение Местионоры, и, как вы только что слышали, есть причины опасаться за её безопасность. Поэтому он также научил её смешивать собственные защитные амулеты. На самом деле… — я достал из-под воротника амулет, который она изготовила для меня, и показал радужный магический камень. — Она изготовила амулеты для всех членов семьи и всего своего окружения. Её прошлый опыт научил её быть осторожной.
Флоренция тоже воспользовалась возможностью похвастаться своим защитным амулетом.
— О, она сама их смешивает? — спросил Ауб Йоссбреннер. — Надо было ожидать этого от студентки, которая два года подряд занимала первое место на курсе служащих.
Сзади Ауб Линденталь сказал:
— Значит, некоторые из них сделала она.
И вот так пылающий ад удалось превратить всего лишь в бушующий огонь. Фердинанду уже никогда не избавиться от прозвища Эйвилиб, но зато всякий, кто попытался бы распускать самые скверные слухи, был бы вынужден замолчать.
В конце концов мы с Флоренцией нашли в беседе достаточно длинный перерыв, чтобы незаметно уйти, и, как нетрудно было догадаться, Фердинанд уже поспешно удалился. Этот человек умел исчезать, когда хотел.
Когда мы вернулись в общежитие, Флоренция заметила Розмайн, быстро поднимавшуюся по лестнице, и оставила меня, чтобы догнать её. Можно было не беспокоиться о беседе, свидетелем которой мне не хотелось быть.
Однако это означало, что Фердинанд только что читал ей лекцию, а сам, как я и ожидал, всё ещё находился в зале для встреч.
— Фердинанд! — позвал я, войдя в зал. — Как удобно, что ты уже подготовил зал для встреч. Давай поговорим.
Я махнул рукой, и главный слуга принёс нам пару бокалов и бутылку визе, после чего я велел очистить зал для встреч.
Я сел и взял бутылку, но прежде чем успел хоть что-то сказать, он принялся объяснять:
— Это были браслеты, предназначенные для её рук. Цепочка из магических камней должна была заменить их. Она решила, что нужно надеть всё сразу, и потому надела их поверх чулок.
— Так…
— Мы уже спорили из-за этого. — Он взял протянутый мной бокал и осушил его, после чего снова протянул мне.
Я налил ему ещё, а он продолжил:
— Ни один из нас не знал, что все её магические камни начнут светиться. Честно говоря, я не могу представить, о чём думали её матери и слуги, отпуская её в таком… таком… вызывающем платье! — Он снова осушил бокал.
— Эй, не торопись, — сказал я, забирая у него бокал. — Во-первых, с платьем всё было в порядке. Более того, это был наряд моей жены для танца посвящения.
— Но рукава…
— Их предоставила королева Зиглинда. Боги, ты в порядке?
Это был глупый вопрос. Конечно, он был не в порядке. Мой обычно спокойный и невозмутимый младший брат пытался утопить себя в визе, а в его глазах назревала буря. Он был на пределе.
— Что они обо мне подумают? — проворчал он. — Мало было выставить напоказ все амулеты на её руках, так ещё и те, что на ногах!
Я потёр лоб, гадая, какое, чёрт возьми, воспитание он получил, раз так реагировал. — Послушай, Фердинанд, во-первых, те Аубы, с которыми я разговаривал, поняли, что после её похищения ты просто чрезмерно опекаешь её. А благодаря нашему дорогому шурину вся страна узнает уже в течение следующего колокола, что её похищали трижды. И прежде чем ты что-нибудь скажешь: да, некоторые уже знали, но большинство не слышало о храме или, по крайней мере, не получило подтверждения.
Я продолжил объяснять, что мы намекнули на то, что Розмайн изготовила многие амулеты, которые носит, и даже показал те, что она сделала для меня и моей жены, чтобы подчеркнуть эту мысль. — Так что, если кто-нибудь подумает о том, о чем ты боишься что они подумают, его основательно осудят, особенно учитывая, что первое и второе герцогства тобой очарованы.
Фердинанд бросил на меня мрачный взгляд, и я едва не проглотил следующие слова.
— Дело не в количестве амулетов. Ну, по крайней мере, сейчас меня беспокоит не это. Меня беспокоит то, что моя дочь с головы до ног покрыта твоей маной и при этом не проявляет ни малейших признаков дискомфорта. Объясни-ка, младший брат?
Я уставился на него, всё ещё держа пустой бокал, и нахмурился, когда он взял бутылку. Он поднял руку, налил мне визе и пододвинул бокал. Я с сомнением взял его, но пить не стал. Наконец он вздохнул и потёр виски. Лицо у него побледнело.
— У Розмайн… уникальное телосложение.
— Потому что у нее пожирание? — спросил я.
— И да и нет, — ответил он. — До того как её крестили и она пришла в храм, она несколько раз была на волосок от смерти.
Я поджал губы. Я знал, что ей приходилось сжимать ману, чтобы выжить, но мне было неприятно слышать о том, как сильно она страдала до того, как я смог хоть чем-то ей помочь.
— На самом деле она столько раз оказывалась на грани смерти, что в ней начал запускаться процесс превращения в магический камень. Поэтому внутри и вокруг её магического органа образовалось так много застойных скоплений маны.
Я кивнул и сделал глоток. Фердинанд более или менее рассказывал мне об этом, хотя и преподносил всё иначе. Он говорил сухо и по делу: у неё были застойные скопления маны, которые требовалось растворить. В тот момент это звучало просто как медицинская проблема. Но теперь, когда он выразился иначе, всё это показалось мне гораздо более душераздирающим.
— Это называется Меткой Эйвилиба. Детей с пожиранием от природы легче окрашивать, но из-за Метки зелье синхронизации, которое я дал ей, чтобы прочесть её воспоминания, полностью и навсегда окрасило её магический орган.
Я уставился на него.
Он уставился на меня в ответ.
— Ты… Ты окрасил мою дочь? Навсегда?!
— Лекарством, — сказал он.
— Да, я понял, — вздохнул я, потирая лоб. — Боги, неудивительно, что её не беспокоят все эти амулеты. Насколько же похожа ваша мана?
Фердинанд долго смотрел в сторону, прежде чем обречённо опустить плечи.
— Достаточно похожа, чтобы ей не пришлось заново окрашивать основание, когда она станет Аубом Александрии.
— Боги! — ахнул я. — Тебе пришлось бы провести шесть месяцев подряд призывая зиму, чтобы настолько окрасить её!
Его уши покраснели, и он пробормотал:
— Это было лекарство.
— Да знаю я! — огрызнулся я. Почесав затылок, я спросил: — Если она примет чьё-нибудь ещё зелье синхронизации, её цвет изменится навсегда?
Он пожал плечами.
— Для этого пришлось бы подавить мою ману. А теперь, когда у неё здоровое тело, я не уверен, что всё будет работать так же, как раньше. Её нынешний цвет можно считать её «истинным» цветом. Или же, если кому-нибудь удастся подавить мою ману, она может навсегда окраситься в его цвет. Не могу сказать наверняка без эксперимента, а проводить его я не намерен.
— Не говорю, что тебе стоит это делать, — ответил я. — Но оставим это. Давай поговорим о том, почему ты считаешь наряд Розмайн настолько неподобающим. То есть амулетов было многовато, но…
Он нахмурился.
— Ты разве не видел, как все потрясённо отреагировали, когда увидели её в нём?
— Ты имеешь в виду, когда они увидели несовершеннолетнюю — кандидатку в герцоги — на конференции герцогов?
От этого он моргнул.
— Ладно, давай разберёмся во всём до конца.
Мы с Фердинандом выпили две бутылки визе, пока я разузнавал, откуда взялись его заблуждения, и к концу разговора мне не помешала бы ещё одна. За эти годы к нему присылали разных женщин, планируя использовать зиму как оружие против него. Их слова, которыми они пытались заставить его подчиниться, исказили его представления о допустимом поведении. Особенно сильно это повлияло на его отношение к амулетам: о них он слышал ещё и туманные замечания от таких людей, как я. В частности, его мнение об амулетах возникло из-за одной женщины, заполучившей пару безделушек, которые он изготовил во время смешивания. Она прилюдно насмехалась над ним в общежитии Эренфеста, заявляя, что он смешал их для непристойных целей, и утверждая, будто они были сделаны для соприкосновения с кожей бедра. На самом деле их следовало использовать вокруг лодыжки, но суть не в этом.
Разумеется, мне пришлось выведывать всё это по его уклончивым ответам и отделять факты от того, о чём он умалчивал. Без визе было бы проще, но тогда мне было бы тяжелее всё это выслушивать. Он старательно не упоминал во всём этом мою мать, но было очевидно, кто стоял за всей этой историей. Мне оставалось лишь опустить голову от стыда. В который раз мне показали, насколько слеп к страданиям брата. Насколько же всепроникающими были его мучения? И насколько ужасной могла быть женщина, растившая меня с такой любовью?
В конце концов он замолчал, и, собравшись с мыслями, я сказал:
— Всё это… не так работает. На самом деле как минимум половина сказанного была неправдой, а всё остальное зависело от обстоятельств. Возьмём ту девушку с амулетами на ногах. Во-первых, даже если ты изготавливал их, думая о зиме, это не имело к ней никакого отношения, пока ты не отдал их ей. И даже тогда она могла просто отказаться. Не то чтобы ты силой надел их на неё или что-то в этом роде.
— Даже если она хотела бы так утверждать… Да, было бы плохо, если бы кто-нибудь заставил человека носить на коже, в чувствительном месте, амулеты, наполненные чужой маной. Но для человека со слугами это настолько маловероятно, что по сути даже не стоит внимания. Поверь, первое, что предположил бы в таком случае любой мало-мальски разумный человек, — что её слуги либо откровенно лгут, утверждая, будто амулеты вообще существуют, либо преувеличивают насчёт места, где их носили. В случае Розмайн такой вопрос, возможно, и мог возникнуть, но все мгновенно убедились, что эти амулеты изготовила она сама. Даже первое заявление Флоренции звучало так: «Её слуги не позволили бы ей надеть что-то неподобающее».
Я почесал затылок, пытаясь придумать другой способ донести до него эту мысль, но он поднял руку, останавливая меня.
— Понимаю, — сказал он. — Похоже, я руководствовался множеством ошибочных представлений. Мне придётся извиниться перед Розмайн.
— Подожди, подожди, подожди, — сказал я. — Прежде чем идти извиняться, ты должен знать, что она тоже не была полностью невиновна. В конце концов, именно из-за неё у всех возникли эти вопросы. Всё это определённо выставляет тебя Эйвилибом, чего она и добивалась, но, если ты меня спросишь, проблема в том, что она ничего тебе не сказала. Ну, хотела заявить свои права и всё такое? Ладно, я понимаю. Поверь. Но провернуть всё это, даже не предупредив тебя? Да, вот это уже проблема. Я знаю, что Флоренция и Эльвира были в курсе, но тогда они ещё не знали об амулетах на её ногах. Не думаю, что кто-то из них ожидал, что придётся разбираться с последствиями.
— Ты намекнул, что последствия были не такими уж серьёзными, — с упрёком отозвался Фердинанд.
— Не такими уж серьёзными, но всё же были, — сказал я. — В общем, суть в том, что… Знаешь, я уже и сам не помню, к чему вёл. Ну, в конце концов, она всё ещё импульсивная девушка на пороге осени, и это не намного хуже того, что делал я, когда ухаживал за Флоренцией. Но, думаю, тебе стоит договориться с ней обо всём этом — ну, о том, что она отваживает других женихов. И нам следует восполнить пробелы в мужском воспитании.
— Юстокс…
— Нет. Он способный, но разведён, и к тому же с самого начала не слишком любил свою жену, верно? Он не поймёт всех тонкостей отношений между любящими супругами. Я сам этим займусь. Ну, скорее всего, вместе с Карштедтом. В любом случае я не могу позволить своему младшему брату вот так связывать свои звёзды. Я хочу, чтобы ты был счастлив.
Фердинанд перевёл взгляд на стол, сглотнул и кивнул.
— Начнём, когда вернёмся, — сказал я. — А пока посмотрим, сможет ли Шлафтраум помочь с благословениями Вантоле.
— Боюсь, усилий Шлафтраума будет недостаточно, — проворчал он, но, выйдя вслед за мной из комнаты, шёл совершенно нормально. Он слишком хорошо умел держать алкоголь.