Я ходил по общей комнате из конца в конец, нервно сжимая и разжимая кулаки, и ждал, когда студенты Эренфеста вернутся вместе с Шварцем и Вайсом из библиотеки. Слишком уж долго это тянулось. Что там вообще случилось, из-за чего возникла такая задержка?
Спустя целую вечность один из рыцарей-учеников пришёл доложить, объяснив, что Дункельфельгер и несколько студентов из других герцогств перехватили Розмайн по пути в библиотеку и потребовали отдать магические инструменты, а потом даже набросились на них. Пока Ангелика и Трауготт расчищали ей путь, Розмайн бросилась спасаться, унося с собой шмилов, и в этот момент по ней ударили несколько магических атак. Защитные магические круги на шмилах сработали и отбросили нападавших, а вскоре после этого появился принц, чтобы урегулировать конфликт. В итоге они решили уладить дело диттером по краже сокровищ.
Поскольку со мной было всего лишь пара рыцарей-учеников, я не мог покинуть общежитие, так что мне оставалось только ждать, не в силах помочь своей сестре, которая всего сезон назад смогла снять свои инструменты магического усиления. С какой стати герцогство второго ранга, обладающее сильнейшими в стране военными силами, вообще вздумало бросать вызов девушке, которая только что оправилась после болезни?
Чтобы выпустить пар, я начал выполнять несколько базовых упражнений, а потом занялся сжатием маны. Мой способ и рядом не стоял с методом Розмайн, но это было лучше, чем ничего.
В конце концов все вернулись, и я едва не расплакался от облегчения, увидев, что с моей сестрой всё в порядке, хотя её встревоженное лицо слишком ясно показывало, каким оказался результат диттера.
— Эй, Розмайн, — сказал я, пытаясь её подбодрить. — Не вини себя за это. Дункельфельгер — герцогство второго ранга. Почти кто угодно проиграл бы им.
— О, мы не проиграли, — сказала она. — Хотя для наших рыцарей было бы лучше, если бы проиграли.
Я недоумённо моргнул.
— Что ты имеешь в виду?
Она махнула рукой, и Леонора подробно рассказала мне, что произошло, отчего я досадливо поморщился. Бонифаций убьёт нас всех, когда узнает, насколько плохо выступили наши рыцари.
— ...А потом Трауготт кричал на Розмайн, что—
— Что сделал Трауготт? — спросил я, чувствуя, как мана во мне взметнулась, прежде чем я вогнал её в защитные амулеты, которые дал мне дядя.
Когда Леонора начала пересказывать действия моего рыцаря-телохранителя, я оборвал её.
— Нет, расскажите мне в точности, что он сказал и сделал.
Когда она сказала, что он закричал: «Что вы вообще знаете, госпожа Розмайн?! Вы даже никогда не участвовали в битве!», я поднял руку, останавливая её.
— Довольно.
Я перевёл яростный взгляд на Трауготта, и он ахнул, мгновенно побледнев.
— Я послал тебя защищать мою сестру, и вот как ты исполняешь приказ? Ты ослушался и проявил неуважение к кандидату в герцоги, отказавшись выполнять распоряжения, а потом ещё и накричал на неё у всех на глазах, не только перед нашими рыцарями и куратором общежития, но и перед Дункельфельгером? С какой стати ты решил игнорировать её приказы?
Он с трудом выдавил:
— Господин мой, она не моя госпожа, и...
От этого моя ярость вспыхнула ещё сильнее.
— Трауготт, кто был самым высокопоставленным человеком из Эренфеста на том поле диттера?
— ...госпожа Розмайн, господин мой.
— Вильфрид, — сказала Розмайн, встав передо мной. — Успокойся. Твоя мана...
Тогда я понял, что всё это время слегка применял подавление к этому идиоту.
— Да, прости, — сказал я, глубоко вздохнув и закрыв глаза, вливая бушующую ману в амулеты.
Когда я наконец убедился, что полностью взял себя в руки, то снова повернулся к идиоту, оскорбившему мою сестру, и сказал:
— Для рыцаря, служащего семье эрцгерцога, такое поведение недопустимо. Ты отстранен.
— Подожди, Вильфрид!
— Нет, Розмайн, — сказал я, подняв руку, чтобы остановить её возражение. — Если бы рыцарь ослушался Ауба Эренфеста или дяди Фердинанда, дело бы не ограничилось простым увольнением. Я знаю, ты хочешь проявить милосердие ко всем, но в этом случае это принесёт больше вреда, чем пользы.
— Но... — Она посмотрела то на Трауготта, который стоял, покраснев и уставившись в пол, то на Рихарду.
Её главный слуга шагнула вперёд, нахмурившись.
— Он прав, госпожа.
— Но ваша семья...
— Мне очень стыдно, что моя семья доставила вам столько хлопот, — сказала Рихарда, опустившись на колени и скрестив руки.
— Пожалуйста, больше не беспокойтесь о Трауготте.
Когда Розмайн всё ещё выглядела неубеждённой, я велел своему главному слуге приготовить зал для встреч и проводил её внутрь.
— Розмайн, — сказал я, — я понимаю, что ты чувствуешь, но, правда, нет смысла тратить на него время.
Она покачала головой.
— Я вовсе о нём не думаю. Я просто не хочу, чтобы семья Рихарды пострадала из-за поступков этого идиота.
Я с трудом сдержал смешок. Дядя и правда уже успел на неё повлиять.
— Ну, Розмайн, подумай об этом вот как: ты же не собираешься увольнять Рихарду?
— Конечно нет!
— Верно, не собираешься. Дядя Бонифаций на самом деле от этого не пострадает, и я сомневаюсь, что из-за этого Гудрун или Юстокс тоже лишатся своих должностей. Конечно, это оставит пятно, но у меня самого на репутации уже довольно большое пятно, и ведь ты помогла мне пережить это, верно?
Она кивнула, но потом сказала:
— А если он решит отомстить тебе за то, что ты уволил его, или мне за то, что я стала причиной этого?
— Что ты имеешь в виду? — спросил я. — Все в общежитии будут его сторониться, так что он даже не сможет подойти ни ко мне, ни к тебе.
— Он может рассказать другому герцогству про наши книжки с картинками или карту.
Я фыркнул.
— Для начала ему ещё надо будет остаться в живых. Уверен, отец убьёт его, если дядя не доберётся до него первым.
— Это правда, — сказала она. — Но к тому времени ущерб уже будет нанесён...
— Розмайн, — сказал я, чуть наклонив голову, чтобы встретиться с ней взглядом, — не веди себя так, словно это единственные идеи, с помощью которых можно поднять оценки Эренфеста. Что бы он ни рассказывал другим, у них нет ни книгопечатания, ни твоей способности объединять даже враждующие фракции. Честно говоря, я больше боюсь за другие герцогства, если они попытаются выступить против святой Эренфеста.
Она надула щёки, недовольно хмурясь, но в её глазах уже не было грусти, так что я был готов стерпеть её раздражение.