Я очистился вашеном перед тем, как войти в дом, неся мешочек с магическими камнями и ингредиентами, которые мы с Лоуренцем собрали во время тренировок. Когда я направился к своей комнате, отец окликнул меня.
— Матиас! У меня отличные новости. Моя госпожа разрешила мне поделиться с тобой её методом сжатия.
— Правда? Это отличные новости! — сказал я с улыбкой. — Теперь я смогу догнать остальных.
— Нет, ты их превзойдёшь, — сказал отец, прищурившись. — Убери всё это и приходи в зал для встреч. Я буду обучать тебя там.
Я сделал, как мне велели, и, когда отец показал мне трёхступенчатый метод своей госпожи, я применил четырёхступенчатый метод моей госпожи, чувствуя, как на лбу выступает пот.
— Я горжусь тем, с каким усердием ты стараешься, — сказал отец, — но не доводи себя до истощения. Это лишь помешает твоему прогрессу.
— Хорошо.
В тот вечер наш ужин, как всегда, оказался довольно скудным по сравнению с ужинами в общежитии Эренфеста, но я всё равно притворился, что наслаждаюсь им. После ужина мы с Матушкой отправились в главный зал: я читал заметки о магических животных, переписанные у Леоноры, а она занималась вышивкой. Примерно через полколокола отец вошёл и направился к окну, выглянув в ночную темноту.
— Дорогой? — спросила Матушка. — Что случилось?
— Ничего, — ответил он. — Я просто ожидал, что мне уже кто-нибудь ответит. Возможно, их задержала внезапная смена планов или что-то в этом роде. Он многозначительно посмотрел на неё, и мать отложила вышивку, чтобы последовать за ним в зал для встреч. Отец закрыл за ней дверь.
Я остался на месте, но усилил слух, насколько мог.
— …Засада… могла провалиться…?
— Может быть, они… придут… завтра?
Я как можно тише приблизился к двери.
— Возможно. Если им не удалось нападение и пришлось спасаться бегством, я велел им залечь на дно, — сказал отец.
Матушка спросила:
— Ты не думаешь, что их схватили?
— Нет, я намеренно отправил тех, у кого было слишком мало маны, чтобы их не обнаружили. Даже если их схватили, им приказано уничтожить себя с помощью колец, чтобы избавиться от улик. Ничто не приведёт к нам.
Я ещё некоторое время прислушивался, но они лишь продолжали уверять друг друга, что замели следы. Поднимаясь по лестнице к себе в комнату, я размышлял о том, чем, вероятно, закончилась засада. Господин Фердинанд и госпожа Розмайн оба были искусными тактиками, поэтому, если солдаты, охваченные пожиранием, до сих пор не вернулись, я почти не сомневался, что они либо мертвы, либо схвачены — скорее всего, второе. Раз уж они зашли настолько далеко, что присвоили моё имя и использовали меня для сбора улик, они ни за что не упустили бы такую возможность.
Не было ни малейшего шанса, что они станут долго ждать, прежде чем действовать. Отец уже что-то подозревал, и они наверняка это знали. Мне нужно было подготовиться.
Я внезапно проснулся, почувствовав, как мана госпожи Розмайн усиливается вокруг меня. Её приказ прозвучал так, словно она отдала его прямо рядом со мной.
— Приготовься. Мы идём.
Я тут же вскочил с кровати, оделся, сформировал доспех из магических камней и привязал мешочек к поясу. Усилив слух, я подкрался к двери и стал прислушиваться, не раздаётся ли где-нибудь движение. Из леса донёсся звук крыльев ездового зверя, и я вышел из комнаты, тихо спускаясь по залу. Вскоре я услышал, как отец в ярости закричал: окна главного зала внизу взорвались.
Почти инстинктивно я распахнул дверь отцовской комнаты и увидел, что он уже почти добрался до тайной комнаты. — Матиас! Задержи их! — рявкнул он.
С некоторой обречённостью я кивнул и, запустив руку в мешочек, вытащил штап. В тот момент, когда отец обернулся, я призвал световые ленты и связал его. К сожалению, маны у него было больше, чем у меня, так что он быстро освободился бы, но всё же я застал его врасплох. Этого хватило, чтобы я успел бросить ему в лицо конверт с порошком. Он успел лишь прорычать моё имя, после чего рухнул. Позже нужно будет поблагодарить Хартмута за снотворное.
— Что это ты делаешь?!
Я развернулся как раз вовремя, чтобы увернуться от меча Янрика. Превратив свой штап в меч, я отбил следующие три удара, а затем вывел его из равновесия и заставил покатиться через приставной столик.
— Предатель! — рявкнул Янрик, с трудом поднимаясь на ноги. — Ты напал бы на собственного отца?! Убийца!
— Предатель? — переспросил я. — Это он выступает против Эренфеста и служит дворянину из другого герцогства!
В тот короткий миг, пока сомнение и растерянность сковывали движения моего брата, его опутали световые ленты. Он пошатнулся, а затем рухнул со стоном боли.
— Вижу, вы уже схватили предателя, — сказал господин Фердинанд, входя в комнату. — Это ваши? — Он указал на световые ленты, всё ещё обвивавшие моего отца.
Я кивнул, и он приказал мне развязать их, чтобы самому связать отца. Затем он опустился на колено, снял кольцо с руки отца и убрал его в мешочек на поясе, после чего крикнул:
— Я его взял!
В дверях появился господин Экхарт и огляделся, удовлетворённо кивнув. — Хорошо. Я займусь остальными по-быстр—
Взрыв сотряс пол, и у меня всё похолодело внутри. Он раздался в конце коридора, где находились комнаты Матушки. Янрик побледнел, когда наши взгляды встретились, и мы оба не хотели верить в случившееся.
Господин Экхарт побежал в сторону взрыва, а господин Фердинанд выругался и бросил отцу в лицо магический инструмент.
— Не трогайте его, — сказал он, направляясь к двери. — Я займусь транспортом.
Я долго стоял неподвижно, глядя на брата, и видел в его глазах отражение собственного ужаса. Наконец появился господин Экхарт. Он снова окинул комнату тяжёлым взглядом, а затем посмотрел на меня. Едва заметно покачав головой, он снова исчез.
Это было всё равно что получить удар в живот. Я опустился на четвереньки и задрожал, изо всех сил сдерживая слёзы, тогда как Янрик уже вовсю плакал, тихо всхлипывая. Я знал. Знал, что моих родителей, братьев — всю мою семью — казнят. Я подготовился, даже собрал улики против отца и вывел его из строя, но всё это казалось таким абстрактным, ведь я не должен был увидеть случившееся. Мне просто должны были однажды сказать, что всё закончено. Я знал, что мне будет больно, но это…?
Одно дело — знать, что твою Матушку казнят. Совсем другое — услышать, как она убивает себя.
— Матиас…
Я поднял взгляд — передо мной стояла моя госпожа. В её золотых глазах была печаль. Подойдя ко мне, она опустилась на колени. Как долго она здесь находилась? Как долго я был погружён в своё горе? Оглядевшись, я обнаружил, что брат и отец исчезли, а дверь в тайную комнату осталась открытой.
— Я… — Я поспешно вытер лицо и как следует преклонил колено перед ней. — Госпожа Розмайн, прошу меня простить, я…
Она мягко положила руку мне на плечо и тихо сказала:
— Тебе не нужно извиняться. Ты имеешь право грустить или злиться. В её собственных глазах, похожих на луны, тоже блестели слёзы, которые она изо всех сил старалась сдержать. — Нет боли сильнее, чем потеря семьи, даже если ты к ней подготовился.
— Госпожа, — прохрипел я, с трудом сглатывая жгучий ком в горле.
— Держи, — сказала она, протягивая мне инструмент блокировки звука. — Свой я оставлю на поясе. Не торопись, тебе не нужно себя сдерживать.
С этими словами она встала, повернулась ко мне спиной и расправила плащ так, чтобы скрыть меня от любого, кто мог войти в комнату.
Я больше не мог сдерживаться. Я склонился над инструментом блокировки звука моей госпожи, крепко сжимая его в руках, и разрыдался, позволяя себе кричать и плакать так громко, как хотелось. Когда упали мои последние слёзы, сквозь занавески уже пробивался бледно-серый свет. Всё это время госпожа Розмайн стояла передо мной и защищала меня, пока я горевал.
Я встал, и она повернулась ко мне. Когда я протянул ей инструмент, она убрала его за пояс, затем протянула руки и произнесла молитву Лонгшмер. Из её кольца вырвался свет благословения и пролился на меня дождём, снимая боль и отёк с глаз. Ничего прекраснее я в жизни не видел.
— Розмайн, — позвал господин Фердинанд, выходя из тайной комнаты с большой коробкой в руках. — Как только я погружу её, мы уходим.
— Хорошо, — сказала она. После его ухода она повернулась ко мне и сказала:
— Лоуренц и его брат внизу.
Затем она развернулась и вышла из комнаты. Я последовал за ней, но застыл, увидев огромного грюна, занимавшего половину главного зала.
— Что это? — выдохнул я.
Госпожа Розмайн остановилась на лестнице и повернулась ко мне, склонив голову набок:
— Мой ездовой зверь, конечно. Пандочка очень удобна. Хотя Фердинанд всегда говорит о ней всякие гадости, он всё равно заставляет меня повсюду возить его багаж.
Я… не знал, что на это сказать. Честно говоря, я не совсем понимал, какие отношения связывают мою госпожу и господина Фердинанда, но знал, что господин Фердинанд в вопросах подарков скорее схож на Эйвилиба. Почему-то я никогда не ожидал, что отношения между ними могут быть настолько… обычные.
Возможно, господин Фердинанд всё-таки человек…
Спускаясь вслед за госпожой, я понял, что внутри «Пандочки» находятся семьи Лоуренца и моя собственная. Все они были связаны магическими инструментами, прикреплёнными к их телам, похожими на тот, которым Хартмут хвастался на турнире герцогств. Судя по всему, он служил той же цели: все лежали, закрыв глаза.
— Матиас! — позвал Лоуренц, подбегая ко мне вместе с младшим братом. На мгновение я почувствовал укол зависти: ему удалось сохранить часть семьи, тогда как я не мог.
— На ваш дом напали одновременно? — спросил я.
Он кивнул.
— Ага, господин Бонифаций и господин Карштедт просто ворвались через парадную дверь. Им быстро удалось схватить моих родителей и слуг.
— Значит, твоя мать всё ещё жива?
Глаза Лоуренца расширились. Он покачал головой и отвёл взгляд.
— Мне… мне жаль, Матиас.
— Всё в порядке, — вздохнул я, снова подавляя боль, пока она не поглотила меня. — Это всё равно случилось бы.
— От этого не становится легче.
— Нет, не становится.
* * * * *
Госпожа Розмайн предложила отвезти нас на своём ездовом звере, но мы вежливо отказались и решили воспользоваться собственными ездовыми зверями. Лоуренц посадил младшего брата перед собой на ездового зверя, и так мы отправились в Эренфест.
Сначала нам пришлось остановиться у храма, чтобы высадить Бертрама. Слуги госпожи Розмайн уже ждали нас снаружи, поскольку она заранее отправила весть. Лоуренц проводил его в приют и оставался рядом, пока Бертрам не уснул, после долгого плача. После этого нам пришлось отправиться в замок.
Сначала нас отвели в общежитие рыцарей на завтрак, а затем вывели на тренировочную площадку, где нас ждал господин Бонифаций.
— Хм! — фыркнул он. — Так вы те самые два мальчика, которых моя внучка взяла к себе на службу? Ночь выдалась тяжёлой, но нет ничего лучше тренировки, чтобы отвлечься! Вперёд!
Он был прав. Пока я терпел адские муки, я вообще не мог думать о прошлой ночи.
В тот день госпожа Розмайн позвала меня в кабинет господина Фердинанда, где они оба уже ждали меня вместе со своими последователями.
— Садись, пожалуйста, — сказала моя госпожа, указав на кресло по другую сторону стола. Мне подали чай и печенье нового вида. После того как она демонстративно откусила кусочек, я тоже попробовал и от удивления широко раскрыл глаза. Я уставился на оставшуюся половину печенья, пытаясь понять, что же только что съел.
— Это несладкий вариант для мужчин, которые не любят сладкое, — сказала она, покосившись на господина Фердинанда. Тот нахмурил брови, но никак иначе на её слова не отреагировал.
— Вкусно, — сказал я, немного расстроенный тем, что мне не досталось сладкого, но и это печенье оказалось вполне приятным.
Госпожа Розмайн подняла руку, и Рихарда шагнула вперёд, чтобы установить устройство для блокировки звука в пределах области. Моя госпожа активировала его.
— Матиас, — сказала она, — я позвала тебя, чтобы сообщить о результатах расследования.
Я собрался с духом и кивнул.
— Благодаря твоей находчивости нам удалось схватить Гиба Герлаха и заглянуть в его воспоминания. Мы обнаружили множество злодеяний, а также выяснили личности других предателей, скрывающихся в Эренфесте. Он посвятил имя госпоже Георгине и, похоже, работал вместе с ней над планом, который позволил бы ей снова посетить Эренфест. Однако план находился на ранней стадии, поэтому нам не удалось узнать ничего конкретного.
— Впрочем, пожалуй, для тебя важнее всего то, что мы обнаружили, изучив воспоминания твоего старшего брата. Он не хранит верность госпоже Георгине и на самом деле искал способ присоединиться к фракции Флоренции. Вероятно, он уже сделал бы это, если бы не твой отец. Похоже, он начал тревожиться и боялся, что его заставят посвятить имя госпоже Гиба Герлаха.
Я уставился на неё, не понимая, к чему она ведёт.
— Мы не нашли преступлений, в которых его можно было бы обвинить. Ему предложили посвятить своё имя герцогу, но вместо этого он попросил посвятить его мне — святой Эренфеста. Я хотела бы услышать твоё мнение.
Я нахмурился и прищурился, складывая воедино всё, что знал о своём старшем брате.
— Я… думаю, у него обострённое чувство справедливости. Например, он не стал винить Родерика в инциденте с Белой Башней, а понял, что тот лишь выполнял приказ своего отца. Его возмущало, что другие участвовавшие в этом мальчики избежали наказания, тогда как все издевательства обрушились на Родерика.
Я вспомнил, как он назвал меня убийцей, но прекратил нападение, когда я рассказал ему о предательстве отца. Он всегда казался человеком, который тщательно всё обдумывает и старается поступать правильно, хотя и легко склоняется перед властью.
— Я… думаю, мой брат понимает, что получил этот шанс лишь благодаря вашей милости. Без вас мы бы уже стояли на вершине той высокой лестницы. Наверное, он чувствует, что, если ему придётся выбирать между тем, чтобы посвятить имя Аубу или святой Эренфеста, он скорее выберет свою спасительницу.
— Понятно, — сказала она. — Мне тоже так показалось, судя по тому, что мне рассказали. Проблема в том, что он слуга. Если бы он был служащим или рыцарем, тогда…
Она склонила голову набок и приложила руку к щеке.
— Возможно, я могла бы поговорить с ним о Вильфриде. Не думаю, что в дворянской академии они много общались, но его характер он всё равно должен был увидеть, верно?
Я не знал, что ответить. Это правда, что она не могла взять мужчину в слуги, так что моему брату здесь не повезло, но я не знал, что он думает о Вильфриде. Он говорил о нём лишь в политическом контексте, а не как о человеке.
Господин Фердинанд вздохнул и постучал пальцем по виску:
— Розмайн, этот вопрос следует задать Янрику, а не Матиасу.
Затем он взял ещё одно печенье. Это уже восьмое? Я сбился со счёта.
— Прошу прощения. Я не хотела ставить тебя в неловкое положение, — сказала она. — Матиас, я правильно понимаю, что Янрик посвятит своё имя кому-нибудь из герцогской семьи, лишь бы его не казнили заодно с остальными?
— …Да, госпожа Розмайн, думаю, можно с уверенностью так предположить.
Кивнув самой себе, она одарила меня улыбкой, от которой её золотые глаза засияли, и сказала:
— Я рада, что вы с Лоуренцем всё ещё не потеряли своих братьев.
Я сидел, ошеломлённый. Неужели этим утром она прочитала мои мысли?
Нет, всё было так, как всегда говорили: она необычайно дорожила семьёй.
Я улыбнулся ей в ответ, впервые за весь день почувствовав тепло. — Да, спасибо, госпожа Розмайн.
* * * * *
В следующие две недели казалось, что этот хаос никогда не закончится. Моего отца и старшего брата казнили вместе с родителями и старшим братом Лоуренца, а также почти всеми их близкими сообщниками — виконтессой Дальдольф, гибом Бесселем, его сестрой… Список продолжался, но ещё больше людей оказались в заключении, например новая жена Фройдена из Аренсбаха и госпожа Труделида.
В это время, помимо тренировок, уклонения от вызванных завистью разглагольствований Хартмута и охраны госпожи Розмайн, мне также поручили помогать господину Фердинанду разбирать вещи из тайной комнаты моего покойного отца. Там были разные ингредиенты, которых я не узнавал и не знал, для чего они нужны, несколько писем, которые господин Фердинанд отложил, чтобы прочитать позже, планы кругов перемещения и какая-то странная серебряная ткань.
Господин Фердинанд потёр ткань пальцами, что-то пробормотал себе под нос, затем расстелил её на столе и указал на неё.
— Матиас, разрежь её.
Я замешкался, но, когда он свирепо на меня посмотрел, быстро создал штап, превратил его в нож и полоснул им по материалу. Боги, как госпоже Розмайн вообще удавалось ему перечить? Он был ужасен.
Ещё страшнее было осознать, что я не справился с поручением. Я снова провёл ножом по ткани, но ничего не произошло.
— Что?
Господин Фердинанд кивнул:
— Понятно. Вот.
Он подложил под ткань несколько досок и сказал:
— Ты ведь изучаешь магию усиления? Используй её и как можно сильнее проткни ножом доски под тканью.
Я сделал, как было велено, почувствовав, как дерево поддаётся, но, подняв нож, увидел, что ткань осталась целой.
— Хм. Экхарт, нож, — сказал господин Фердинанд, протягивая руку. В тот же миг в ней появился металлический кинжал, и он поднёс его к ткани, прорезав в ней щель.
— Она устойчива к магии? — спросил я.
— Экхарт, подними её и приготовься.
Рыцарь сделал, как было велено, и господин Фердинанд выпустил в ткань атакующее заклинание. Оно рассеялось при столкновении с тканью, лишь вызвав лёгкий ветерок, коснувшийся господина Экхарта.
— Подними её над собой.
Господин Фердинанд попытался провести через неё ротт, но тот остановился, как и в случае с потолком.
— Думаю, точнее будет сказать, что она блокирует магию, — сказал он, убирая штап.
— Если она блокирует магию, — спросил я, подперев подбородок рукой, — то можно ли пересечь границу незаметно для всех, если надеть плащ из этого материала?
Он приподнял бровь.
— Вот это неожиданная идея.
— Я живу… жил у границы.
— Хм. Верно. Но, думаю, ты прав. Любой дворянин, завернувшийся в этот материал, с точки зрения заклинание обнаружения выглядел бы как простолюдин.
Я прищурился, глядя на ткань.
— Значит, мой отец планировал пересечь границу и попасть в Аренсбах. Раз он ещё этого не сделал, полагаю, ему всё ещё нужно было что-то сделать в Эренфесте.
Господин Фердинанд кивнул.
— Не все воспоминания твоего отца были ясными. Похоже, во время некоторых разговоров он находился под действием наркотика, но также сообщалось, что во время разговора с виконтом Джойсонтаком он бросил в огонь нечто, выделявшее сладковато пахнущий дым. По-видимому, это объясняет путаные воспоминания виконта о встрече с твоим отцом.
— Сладковато пахнущий… — Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить что-нибудь, что соответствовало бы этому описанию. — Прошу прощения, господин Фердинанд, но я не помню ничего подобного.
— Понятно, — сказал он с бесстрастным лицом и ровным голосом. Из-за этого было трудно понять, о чём он думает. Он разочаровался или ожидал именно такого ответа?
Это был, в общем-то, последний раз, когда меня призывали помогать разузнать о вещах моего отца. По словам госпожи Розмайн, господина Фердинанда заинтересовали несколько магических инструментов, но я ничего о них не знал. Мой отец был весьма одарённым служащим, и многое из того, чем он занимался, было мне, будущему рыцарю-ученику четвёртого года обучения, не по силам.
Ещё одна причина сожалеть о том, что я не выбрал курс служащих.
* * * * *
Во время всех этих потрясений госпоже Розмайн и господину Фердинанду всё ещё нужно было провести религиозную церемонию в начале осени, а значит, все её охранники и служащие должны были отправиться вместе с ней в храм. До этого я был там лишь дважды, но теперь впервые смог как следует его рассмотреть. Наша госпожа любезно провела для нас экскурсию, благодаря чему Лоуренц смог навестить младшего брата в приюте. Бертраму было тяжело привыкнуть к новой жизни, но ему едва исполнилось четыре года, так что неудивительно, что он расстраивался из-за потери родителей и дома, не понимая что произошло.
Я знал, что Лоуренцу было тяжело оставлять Бертрама в храме, пока сам он жил в общежитии рыцарей, но всё же он был благодарен госпоже Розмайн за то, что она смогла спасти его вместе с ещё несколькими маленькими детьми. Согласно нынешнему плану, их должны были растить и обучать в приюте, а в семь лет выдать им синие одеяния. Лоуренц мог стать его опекуном, но ему пришлось бы купить собственное поместье и найти кого-нибудь, кто присматривал бы за Бертрамом, поскольку тот не мог жить вместе с нами в общежитии рыцарей. До того как Бертраму исполнится десять, Лоуренц не смог бы себе этого позволить.
Там было ещё несколько уже крещеных детей, которые пока не начали учиться в дворянской академии и жили как синие священники. У некоторых родители просто находились в заключении, и после их освобождения дети должны были покинуть храм. Однако другие потеряли родителей. Всю жизнь они жили как дворяне и планировали отправиться в академию, а за одну ночь всё их будущее изменилось. Они совершенно не могли с этим смириться.
Когда госпоже Розмайн доложили об этом, она собрала детей казнённых и поговорила с ними о том, какой станет их новая жизнь. Они продолжили бы получать дворянское образование в храме, у них были бы слуги, а ещё они путешествовали бы по герцогству, проводя религиозные церемонии. По мере того как она рассказывала об этом, дети проявляли всё больший интерес, а некоторые, услышав об игре, в которой участники Праздника Урожая пинали магическое животное, буквально засыпали её вопросами.
Она так описывала жизнь в храме, будто там было приятно жить. Впрочем, это неудивительно: ведь она выросла там, а позже я не раз слышал от священников в сером, что она значительно улучшила качество жизни всех, кто там находился.
Я не мог не восхищаться всем, что сделала моя госпожа. Разве кто-нибудь ещё стал бы так усердно обучать сирот, давать им возможность самим обеспечивать себя, объединять детей враждующих фракций и относиться ко всем одинаково, а затем умолять Ауба пощадить их, хотя по всем правилам их следовало казнить за связь с преступниками?
Именно с такими мыслями в сердце мы с Лоуренцем случайно встретили священника по имени Эгмонт, когда настала наша очередь идти тренироваться и сжимать ману. Поскольку мы были новичками, он правильно догадался, что мы дети из бывшей фракции Вероники, которых приняла герцогская семья. Сначала он попытался втереться к нам в доверие, что пришлось нам весьма не по душе. Когда мы уже велели ему идти своей дорогой, он спросил, не «заставили ли нас служить этой грязной простолюдинке», которая была «не более чем любимым цветком главного священника».
Мы с Лоуренцем оба приставили клинки к его горлу.
Ангелика появилась из-за угла ещё до того, как он успел закончить кричать. Увидев нас, она отправила ордонанц, а затем обнажила клинок из маны. Она даже не стала задавать вопросов — ей просто хотелось узнать, куда вонзить клинок в эту свинью.
Господин Фердинанд, госпожа Розмайн, господин Экхарт, Корнелиус и Хартмут (почему-то) вышли из-за угла, лишь на мгновение остановившись, прежде чем принять меры. Господин Фердинанд шагнул вперёд, а господин Экхарт обнажил меч. Госпожа Розмайн держалась в нескольких шагах позади, а за ней следовал Хартмут с выражением лёгкого любопытства на лице. Корнелиус замыкал шествие.
— Что здесь происходит? — потребовал ответа господин Фердинанд.
Когда я рассказал ему, что сказал этот мерзавец, лица всех присутствующих омрачились — кроме Эгмонта. Его лицо побелело, как стены храма.
— Госпожа, вам не следует слышать подобную грязь, — сказал Хартмут. — Позвольте Ангелике проводить вас обратно в покои, пока мы не смоем это пятно со стены?
Она переводила взгляд с одного на другого, но дольше всего смотрела на господина Фердинанда. Когда господин Фердинанд не обернулся, она медленно кивнула и последовала за Ангеликой в покои главы храма.
Как только она ушла, температура упала на несколько градусов: господин Фердинанд навис над синим священником:
— Полагаю, все мы услышали слова, которые в нынешних обстоятельствах можно счесть… государственной изменой, не так ли?
Меня не интересовало, каким будет оправдание, лишь бы с человеком, который так оскорбил мою госпожу, разобрались. Как бы то ни было, пережить это ему не суждено. В лучшем случае Хартмут вырежет ему язык.
Все согласились, и господин Фердинанд вместе с господином Экхартом увёл Эгмонта. Больше никто из нас его не видел. Я не знал, какие меры требовались для казни синего священника, но не собирался задавать вопросов. Результат меня вполне удовлетворил.