— Ауб Александрия прибыл.
Я кивнул слуге, и тот открыл дверь в комнату для чаепития, чтобы впустить Фердинанда. Как только я его увидел, мне пришлось прикрыть рот рукой, чтобы не прыснуть со смеху. За ним следовали два золотых шмила, по обе стороны от Экхарта с серьёзным выражением лица.
— Я-я думал, что они предназначены для Розмайн, — выдавил я сквозь фырканье.
Вздохнув, Фердинанд потёр виски и пробормотал:
— Она настояла.
— Ладно, ладно, — согласился я, подняв руки в знак капитуляции, а затем махнул всем присутствующим. — Все выйдите.
Фердинанд повернулся к своему рыцарю-телохранителю и сказал:
— Можешь воспользоваться этим временем, чтобы повидаться с семьёй. Я свяжусь с тобой, когда буду готов уходить.
— Да, Ауб! — ответил Экхарт, резко отдав ему честь.
— Янрик, ты тоже можешь идти.
Мужчина скрестил руки на груди и последовал за Экхартом и моими последователями в зал. Два шмила остались стоять по обе стороны двери. Какими бы забавными они ни были, я слышал, что произошло со студентом из Классенбурга. Их очаровательный вид лишь делал их смертоносность ещё более пугающей.
— Что ж, — сказал я, поставив чашку перед братом и налив ему визе, — ты приехал раньше, чем ожидалось. Я был уверен, что ты проведёшь с Розмайн ещё немного времени, ведь вы впервые за долгое время увиделись.
Фердинанд попытался скрыть гримасу за чашкой.
— Ой-ой, — сказал я, приподняв бровь. — Проблемы?
— Не совсем... — ответил он. Когда я промолчал, он вздохнул и пробормотал: — Меня тревожит её божественное присутствие...
Я мог его понять. Было странно чувствовать необходимость преклонить колени перед собственной дочерью. Я не мог представить, насколько неприятно было бы Флоренции внезапно излучать божественную ауру, особенно после того, как я полностью окрасил её. Конечно, моего сочувствия было недостаточно, чтобы удержать меня от небольшой шалости. Впрочем, мне следовало действовать постепенно, если я не хотел, чтобы он в ярости выбежал из комнаты.
Сделав большой глоток визе, я спросил:
— Так Розмайн правда отправилась в прошлое?
Сокрушённо вздохнув, он кивнул.
— Куда именно она отправилась?
Махнув рукой, он сказал:
— В те места, где моя нить была слабее всего.
Я долго смотрел на визе в своём бокале, затем снова наполнил его и сделал ещё один глоток.
— Так она помешала матери убить тебя? — спросил я ровным голосом, скрывая вызванную этими словами бурю эмоций.
Фердинанд несколько мгновений молчал, затем вздохнул и осушил бокал. Протянув его, чтобы ему снова налили, он пробормотал:
— Да, однажды она навестила Веронику — после того, как я отправился в храм.
От неожиданности я чуть не расплескал визе, но вовремя взял себя в руки. Поставив почти пустую бутылку, я спросил:
— Правда? Что произошло?
— Розмайн сказала, что помешала ей отправить Безвевансу опасный яд, чтобы тот использовал его против меня, и заставила её поклясться, что та больше не будет покушаться на мою жизнь.
Трудно было поверить, что мать отступила после столь малого, учитывая, насколько ядовитой она стала после смерти отца. Но если Розмайн появилась из ниоткуда со всей этой божественной маной, становилось понятно, почему мать уступила. Даже она не могла бросить вызов богам.
— Только один раз? — поддел я. — Разве не было других случаев, когда твоя жизнь находилась в опасности?
Он поджал губы, словно взвешивая каждое слово. Наконец медленно и нарочито произнёс:
— Были и другие. Во времена академии один студент из Эренфеста натравил на меня опасное магическое животное, и Розмайн спасла меня от него.
— Что? — ошеломлённо спросил я. — Погоди, погоди, погоди! Ты и правда её видел?
Фердинанд кивнул.
— Она была с нами три дня.
— Погоди, «с нами»?
— Экхарт, Юстокс, пара студентов из Дункельфегера и я.
— И никто из вас не узнал её, когда вы снова увидели её в настоящем?
Многое встало на свои места, едва слова слетели с моих губ. В то время мне казалось странным, что младший брат спрашивает меня, можно ли дать простолюдинке с пожиранием синее одеяние, и так хорошо к ней относится, даже несмотря на нехватку маны в герцогстве.
— Так вот почему ты так настаивал на том, чтобы принять её и защищать, хотя она чуть не убила моего дядю, — ахнул я. — Поэтому ты и обручился с ней? Потому что, когда она немного подросла, ты уже точно знал-
— Позволь мне прервать этот бессмысленный поток слов, — вздохнул Фердинанд, подняв руку. — Я ничего не помнил об этих трёх днях, пока Розмайн не вернулась и я не очнулся после юреве.
Так он и сказал, но я готов был поспорить, что его тянуло к ней на подсознательном уровне. Отбросив эту мысль, я не мог не разузнать, что Розмайн делала, пока Фердинанд всё ещё находился в академии.
— Ладно, — согласился я. — Что произошло, пока она там была?
Сначала я подумал, что Фердинанд проигнорирует мой вопрос, но, помолчав несколько мгновений, он поморщился и сказал:
— Она появилась прямо посреди места сбора, испуская божественную ману, поэтому мы решили, что это Местионора.
После этого он поведал настолько нелепую историю, что я был уверен: Боги отправили в прошлое Розмайн из времени до её первого юреве. Я никак не мог понять, как моя дочь могла вести себя настолько безрассудно после всех тренировок, через которые её провели матушки.
Однако её абсолютную беспощадность к идиоту, напавшему на моего брата, я прекрасно понимал. Когда Розмайн думала, что её братья и сестры или Фердинанд в опасности, её взгляд порой становился таким, что у меня по спине пробегали мурашки. Оставалось лишь благодарить Богов за то, что она не держала на меня зла за то, что я сделал с ней и её настоящей семьёй.
Однако уморительность остальной части истории быстро затмила этот мимолётный страх.
— Ты хочешь сказать, — задыхаясь от смеха, выдохнул я, — что она превратила своего ездового зверя в дом и заставила тебя прожить там три дня?
Фердинанд недовольно нахмурился.
Я согнулся от смеха, представляя, как Розмайн помыкает моим молчаливым младшим братом. Когда я отдышался, то положил локоть на стол и подпер подбородок рукой.
— Так ты поддался искушению?
— Искушению? — переспросил он, озадаченно нахмурившись.
— Ты понимаешь, о чём я, — с ухмылкой настаивал я. — Она красивая девушка. Вы с ней были примерно одного возраста. Она уже была окрашена в твои цвета.
Уши Фердинанда вспыхнули красным, когда он наконец понял, на что я намекаю.
— Конечно нет! — выплюнул он, на мой взгляд, немного чересчур резко. — Она была незнакомкой, которая против моей воли ворвалась в мою комнату, чтобы даровать мне благословение Шлафтраума, отдавала приказы моим последователям и навязала мне свою ману! Она
— Эй, эй, эй! — воскликнул я, с грохотом поставив чашку на стол и едва не расплескав визе по всей столешнице. — Навязала тебе свою ману?! Так она воплощение Эйвилиба, а не Местионоры?! Я знал, что Флоренция и Эльвира провели с Розмайн занятия по женскому образованию, прежде чем та отправилась в Александрию, но неужели в него входил такой вопиющий поступок?!
Побледнев, мой брат быстро начал объяснять:
— Не пойми неправильно. Магическое животное поглотило слишком много моей маны, и в панике она заставила меня выпить флакон своей жидкой маны. Это была отчаянная мера, чтобы спасти мне жизнь.
Напряжение покинуло моё тело, и я с облегчением подался вперёд. Честно говоря, я не знал, что бы делал, если бы моя дочь совершила с братом нечто настолько ужасное. Но она этого не сделала, а представив лицо юного Фердинанда после того, как он понял, что ему только что влили в горло, я не смог сдержать смешок. Девушка приводила его в замешательство столько раз, что я уже сбился со счёту, но большую часть времени она была всего лишь слабеньким шмилом. Готов был поспорить, что в детстве его окончательно сломал полностью повзрослевший гремлин. Он не мог удержать её в узде, когда она почти сравнялась с ним ростом, а за плечами у неё были годы опыта в том, как срываться с его поводка.
— И что? — спросил я, откинувшись в кресле и сделав глоток визе. — Что в итоге случилось с мальчишкой, который натравил на тебя магическое животное? Не припоминаю, чтобы в то время кто-нибудь погиб.
Фердинанд покачал головой, глядя куда-то вдаль.
— Как я уже сказал, она подвергала его своему божественному подавлению всю ночь напролёт. Это на подсознательном уровне внушило ему страх передо мной, который сохраняется и по сей день.
Я присвистнул.
— Чёрт. Когда дело касается тебя, она не шутит. Милосерднее было бы отправить его на высокую лестницу.
Когда я, посмеиваясь, осушил чашку, всплыло одно воспоминание, и я замер. Пару раз я спрашивал отца о матери Фердинанда, но он так и не ответил. Когда он заболел, а нападения матери дошли до такой степени, я потребовал объяснить, зачем он привёз моего брата в Эренфест. Я до сих пор помнил маленького Фердинанда — настолько красивого, что его можно было принять за девочку, — который посинел, захлёбываясь тем же ядом, которым Георгина пыталась меня убить. Он жил, подвергнутый остракизму, а чтобы выжить, ему пришлось скрыться в храме. И совсем недавно я узнал, что даже этого оказалось недостаточно. Чтобы помешать матери убить моего младшего брата, потребовалось настоящее божественное вмешательство.
Отец был рядом, когда Фердинанда отравили. Он знал, как с ним обращалась фракция Вероники. И всё же ничего не сделал. Я хотел понять, зачем отец навлёк на себя гнев матери, привезя ребёнка в Эренфест, если не собирался должным образом о нём заботиться.
Его ответ одновременно озадачил и разозлил меня, но я не стал больше об этом думать, понимая, что это был один из последних ответов, которые я когда-либо от него получил.
Таково было наставление богини времени.
Я поставил чашку, встретился взглядом с Фердинандом и спросил:
— Розмайн была причиной, по которой отец вернул тебя домой?
Цвет полностью сошёл с его лица, и он опустил глаза, больше не в силах встретиться со мной взглядом. Его кадык дрогнул, после чего он едва заметно кивнул.
Я провёл рукой по волосам и тихо пробормотал проклятие. Я не знал, что злило меня сильнее: то, что отец привёз Фердинанда домой, лишь чтобы закрывать глаза на жестокое обращение, которому тот подвергался, или то, что отцу понадобилось божественное вмешательство, чтобы заставить его взять на себя ответственность за собственного ребёнка, наделённого большим запасом маны. Если бы Фердинанд стал результатом разового подношения цветов, это было бы ещё куда ни шло. Однако отец явно приложил немало усилий, чтобы снабжать свою любовницу маной, о чём свидетельствовал невероятный объём маны Фердинанда даже в детстве.
Подавив ярость, я сказал:
— Что ж, я рад, что отец привёз тебя домой, какими бы ни были обстоятельства.
Фердинанд фыркнул и отвернулся — верный признак того, что ему было неловко, но он всё же был немного счастлив. Я хотел расспросить его о матери, решив, что сейчас он, скорее всего, разговорится, но не хотел портить ему настроение. Он ведь неспроста никогда прежде о ней не говорил.
— Так, — сказал я, меняя тему и снова наполняя наши бокалы, — что ты сказал Розмайн, когда она была на сцене, чтобы вызвать такую реакцию?
Он лишь на мгновение напрягся, а затем поднял чашку и сказал:
— Не знаю, о чём ты говоришь.
Так просто ему от меня не отделаться.
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Когда её лицо окрасилось в цвет Гедульрих, а сама она улыбалась, словно Богиня Света, вовлечённая в танец с Блуанфой и Эфлорелумом за мгновение до того, как Бог Тьмы укутал её своим плащом.
После ещё пары попыток он наконец поддался на мои подначивания и пробормотал:
— Я сказал: «Очень хорошо».
Я моргнул.
— Что?
— Не вижу необходимости повторяться, — фыркнул он, сделав ещё один глоток визе.
— Фердинанд, — вздохнул я, схватившись за лоб, — я знаю, что ты болван, но всё же! Да насколько же ты с ней суров, если простое «Очень хорошо» вызывает у неё такую реакцию? Я не обручил тебя со своей дочерью, чтобы ты так ею пренебрегал. Ты же знаешь, как она любит похвалу. Я думал, что научил тебя получше-
— Хватит, — резко оборвал он. Между его бровей пролегла глубокая складка, а уголки губ резко опустились. — Признаю, мой неприятный характер не располагает к романтическим проявлениям, но я вовсе не пренебрегал ею. Просто Розмайн считает, что «очень хорошо» и «молодец» — чрезвычайно высокая похвала, гораздо выше даже той, что содержится в строках, написанных собственной рукой Грамматура.
Я ухмыльнулся.
— Зная это, ты всё равно сказал ей такое, когда она стояла на сцене перед всеми аубами и студентами, да ещё и перед самим Зентом? Знаешь, когда я учил тебя использовать стыд, чтобы призывать Бреннварме, я не думал, что ты зайдёшь настолько далеко. Ты и правда никогда не делаешь ничего вполсилы.
Снова фыркнув, Фердинанд отрезал:
— У меня и в мыслях такого не было.
— Ага.
Его бровь дёрнулась.
— Я не хочу, чтобы она показывала такое выражение лица при других.
— А перед тобой можно?
Вместо ответа он сделал глоток визе.
Я дождался, пока он сделает глоток, и спросил:
— Вы уже соединили свои тайные комнаты?
К моей радости, Фердинанд едва не выплюнул напиток и принялся яростно кашлять. От смеха у меня на глазах выступили слёзы, а сам я, гогоча, принялся колотить по столу.
Фердинанд первым пришёл в себя и сидел, кипя от злости; его взгляд был достаточно острым, чтобы оборвать мою нить, но меня это не смутило. Я знал, что так он выражает недовольство. В будущем меня наверняка ждал ужасный гнев, так что я решил сделать всё возможное, чтобы его заслужить.
Я повторил свой вопрос, и он ответил:
— Место, где Ауб размещает подобные круги телепортации, — величайшая тайна. Поэтому подтвердить их отсутствие было бы верхом глупости, не так ли?
Никакого явного отрицания, да ещё и быстрый танец с Грамматуром? Ага, он точно соединил их тайные комнаты.
Подначивать его дальше не имело смысла: ради такой реакции усилия не стоили того, поэтому я переменил тактику.
— И всё же я не могу поверить, что сам Штеррат связал тебя звездным сплетением. Я знаю, что от Розмайн можно ожидать чего угодно, но никогда не думал, что она устроит буйство в мире богов.
Постучав пальцем по виску, Фердинанд проворчал:
— «Буйство» — подходящее слово, чтобы это описать. Уже само по себе чудо, что Боги не обрушили на неё удар.
— Погоди, — сказал я, подняв руку и чувствуя, как у меня всё внутри упало. — Мне сказали, что именно Боги хотели связать вас. Что ещё она делала там?
Каменное выражение его лица подтвердило мои опасения: Розмайн совершила нечто по-настоящему возмутительное. Я не был уверен, что хочу это знать, но прекрасно себя знал. Если я не выясню правду, то умру от любопытства. Но сначала мне требовалось ещё спирта.
Осушив ещё один бокал, я снова задал вопрос:
— Что она делала, Фердинанд? Что произошло в мире Богов?
Он несколько мгновений сверлил меня взглядом, но, когда я не отступил, вздохнул и снова постучал пальцем по виску. Наступила напряжённая тишина, пока я ждал, когда он решит, что ответить. Наконец он пробормотал:
— Розмайн пригрозила Каосаифе серебряным лезвием, а затем стала её воплощением.
— Что?
Он нахмурился ещё сильнее, пока мой затуманенный разум пытался осмыслить его немыслимые слова. Наконец я беспомощно пошевелил губами и выдавил:
— Ты можешь хоть ненадолго отложить свою любовь к эффективности и объяснить, какого чёрта ты имеешь в виду?
Вздохнув, он опустил лоб на ладонь и ответил:
— Вот как я услышал эту историю.
Даже с учётом контекста я никак не мог осмыслить его слова. Я всегда знал, что Розмайн немного не в себе, но угрожать убить Богиню? Да ещё и Каосаифу — из всех божественных существ? Конечно, это, вероятно, сыграло бы нам на руку, но всё же я никогда не ожидал от неё подобного, если дело не касалось книг. От Фердинанда — вполне. Он был безжалостен. Но Розмайн? Мой маленький книжный гремлин?
— Погоди, — сказал я, широко раскрыв глаза. — Ты говорил, что навсегда окрасил её, и чтобы изменить её цвета, кому-то пришлось бы подавить твою ману. Получается, её навсегда окрасила Богиня?
Его лицо исказилось в горькой гримасе, и он прикрыл глаза рукой. Немного помолчав, он ответил:
— Нет, это не навсегда. Скоро должно пройти.
К моему ужасу, бутылка визе оказалась пуста. Я не рассчитывал, что мне понадобится жидкая храбрость, чтобы выдержать беседу с братом, но должен был догадаться. Они с Розмайн слишком долго оставались без присмотра. Конечно же, они успели натворить какую-нибудь глупость. Ни один из них никогда не мог позволить остальным хоть немного покоя. Пока я с тоской смотрел на бутылку, мой заторможенный разум связал это ещё с одним обстоятельством.
— Погоди, погоди, погоди, — сказал я, взмахом руки обрывая слова, которые Фердинанд не произносил. — Ты говорил, что они использовали нить Розмайн, потому что её цвет совпадал с твоим. Если её окрасила Богиня, значит, её цвет больше не совпадает с твоим? Как это работает?
Он с фырканьем отбил мою руку и сказал:
— У Каосаифы нет цвета, поэтому это никак не повлияло на нить Розмайн.
— А, — сказал я, понимающе кивнув. — Вот как. Значит, её цвет всё же остался прежним.
— Да.
— Вот почему она всё ещё может пользоваться своим ездовым зверем.
— Да.
— Она может попасть в свою тайную комнату?
— Да, — вздохнул он, потирая переносицу. — Её цвет всё тот же. Боги, ну и невыносимый же ты пьяница.
— Тебе больно, когда ты её сопровождаешь?
Он смерил меня взглядом.
— Нет. С чего бы мне было больно?
Я пожал плечами.
— И всё же ты ведь всё ещё чувствуешь её божественность, верно?
— Конечно.
— Ей пришлось заново регистрировать магических шмилов, когда она вернулась?
Он снова вздохнул.
— Нет, Сильвестр. Я же сказал: её цвет не изменился.
— У тебя бывает отдача, когда ты её целуешь?
— Нет, её цвет не…
Глаза Фердинанда расширились, а на моём лице расплылась торжествующая улыбка. Его уши вспыхнули красным, и он сердито выплюнул:
— Не играй в такие детские игры, Сильвестр! Ты забываешь о достоинстве Ауба!
— Прошу тебя, — протянул я, покачивая в воздухе пустой чашкой, — с каких это пор я вообще сохраняю достоинство, когда мы остаёмся вдвоём?
Его злость лишь заставляла меня смеяться ещё сильнее. Однако в конце концов его убийственное намерение стало невыносимым даже для меня в пьяном состоянии, и я сменил тему:
— Давай я расскажу тебе, как идут дела в Эренфесте.
Наконец его хмурое выражение сменилось привычно суровым взглядом. Пока я делился с ним обновлениями о ходе дел после церемонии помолвки, его лицо постепенно расслаблялось, выдавая, как ему приятно слышать о своём прежнем герцогстве. Но мне было больно на это смотреть. И всё же он по-прежнему так интересовался Эренфестом. Очевидно, где-то в глубине души он считал Эренфест своим домом. Тогда почему ему пришлось уехать? Ему ведь не нравилось быть Аубом — это было очевидно. Так почему же он принял предложение Зента стать Аубом? Не то чтобы он был единственным кандидатом. Герцогство вполне могло достаться Трауквалу или, чёрт возьми, даже брату Вердекрафа.
Не потому ли, что я отказался построить для него исследовательское учреждение? Если бы я знал, то хотя бы составил планы на его создание через несколько лет, когда худшее в кризисе маны осталось бы позади.
Я знал, что на самом деле причина была не в этом, но не мог понять, что заставило его покинуть Эренфест, особенно учитывая, как хорошо у него всё складывалось. Его враги исчезли. Он снова командовал рыцарями. Он отлично ладил с моими детьми и семьёй Карштедта. И у него была невеста, которая его любила. А теперь ей предстояло рожать в герцогстве, где она не могла рассчитывать на поддержку своих знатных матушек.
Погоди, подумал я.
Неужели он сделал это не ради собственных желаний, а ради Розмайн? Чтобы воссоединить её с настоящей семьёй?
Сердце у меня упало, и я откинулся на спинку кресла. Всё имело смысл. Такой человек, как мой младший брат, готовый жертвовать собой ради других, наверняка без колебаний отказался бы от родного дома, если бы это гарантировало счастье его невесты. Проблема заключалась в том, что я не мог расторгнуть контракт. В Эренфесте это было слишком рискованно. В Александрии же никто не видел маленькую Майн, и Фердинанд мог без труда телепортировать её прямо в их дом, чтобы никто не заметил, как дворянка входит в квартиру в нижнем городе и выходит из неё.
Розмайн получила два выбора: остаться со своей дворянской семьёй или уйти и вернуться к настоящей семье. Я был рад, что у неё появилась возможность снова увидеться с ними, но всё равно мне было больно, что она предпочла их нам. Я и правда считал её своей дочерью, но считала ли она меня отцом? Имел ли я право занимать такое место в её сердце после того, как забрал её у семьи, которая была ей так дорога?
— Сильвестр?
Я поднял взгляд, осознав, что замолчал посреди рассказа.
— Прости, — сказал я, вытирая глаза. Когда я успел заплакать? — Должно быть, это визе на меня так действует.
Фердинанд медленно обошёл стол, словно не знал, куда направляется, а затем неловко положил руку мне на плечо.
— Ну и хлопот же с тобой, когда ты напьёшься, — проворчал он, хотя и не попытался отойти.
Он всё ещё не умел утешать, но мне всё равно стало спокойнее.