«Холодно… Почему ты только сейчас пришёл?»
В памяти всё было ледяным.
Это была война, на которую вообще не должен был выходить ребёнок.
И всё же именно он, взрослый, вместе со всеми остальными отправил её туда ради собственного выживания.
Руки дрожали, когда он поднимал маленькое тело.
Она должна была в этом возрасте держаться за руку родителей, плакать из-за мелочей и капризничать.
А не смотреть на разорванные тела демонов.
Эгенир всегда думал: пусть вредничает. Пусть злится. Пусть врёт и делает глупости, не понимая последствий.
Это нормально для ребёнка.
Но потом вспомнил, что именно он был одним из безумных взрослых, которые гнали её дальше.
Она продолжала вращать ману до последнего, кашляя кровью.
И когда он однажды держал на руках её изломанное тело, что должен был сказать?
«Тебе не нужно было сражаться».
«Ты ребёнок».
«Отступи».
Сказал ли он хотя бы раз по-настоящему хотя бы одну из этих фраз?
Эта наглая мелкая грубила ещё сильнее именно потому, что в мире, где без неё всё развалится, ей самой некуда было отступать.
Глаза уже теряли свет.
— Холодно…
Эгенир стиснул зубы.
Он видел достаточно дешёвой военной трагедии и всегда презирал пустое выжимание слёз.
Но сейчас не мог ни улыбнуться, ни заплакать.
Она просто прижималась к нему.
Хотела отдохнуть.
«Спи».
Он хотел сказать это.
Но не чувствовал, что имеет право.
Почему она вообще полагалась на такого взрослого?
Почему приходила ныть именно к этому ублюдку?
Почему делала вид, что всё нормально рядом с человеком, который сам ничем не мог ей помочь?
— Я…
Обычная война.
На войне призывают детей.
На войне дети погибают.
Сильных толкают вперёд, а взрослые далеко позади поднимают бокалы, делают вид, что беспокоятся, и проклинают трудные времена.
Эгенир презирал таких людей.
И лишь когда маленькое тело у него на руках стало трупом, понял, насколько похож на них сам.
— А-А-А-А-А-А!!!
Наверное, именно тогда он впервые по-настоящему закричал на войне.
.
На пристани Браум Эгенир однажды держал Эртиниу за руку и не отпускал.
Она всегда была раздражающей, наглой мелкой.
И всё равно.
Он видел, как она беззаботно смеётся рядом с временно помолодевшей Спенни.
Когда ещё он видел её такой?
Почему тогда взял за руку и повёл по пристани?
Потому что боялся королевского дома Поуэлл?
Какая удобная ложь.
Когда он сильнее всего хотел, чтобы никто в этой проклятой войне не полагался на него, именно она всё равно приходила, ругалась и оставалась рядом до самого конца.
.
Другая память.
Элла лежит в крови.
Она уже поддалась демоническому влиянию.
Сколько же было тяжело и ей?
И что сделал Эгенир, который когда-то толкал её вперёд?
Он увидел собственное отражение в луже её крови: одна рука почти оторвана, ноги изрезаны, стоять невозможно.
Мир от этого не остановится.
И всё же лицо Эртины, узнавшей, что тот, кем она восхищалась, пал…
Эгенир не мог ни утешить её, ни солгать, ни честно описать весь ужас происходящего.
Когда вокруг Эллы поднялась мана, а на лице Эртины рухнул весь мир, Эгенир почувствовал только отвращение к себе.
Магия ударила в него.
Огромный кит разинул пасть.
Эгенир был слишком измотан, чтобы уклоняться.
Он уронил меч.
И закрыл глаза.
.
В настоящем он тихо сказал:
— Эй.
Эртина подняла голову.
Эгенир смотрел на неё намного мягче, чем обычно.
Когда-то он мечтал, чтобы она пережила эту войну, нашла нормального мужчину, который будет терпеть её придирки, и прожила счастливую жизнь подальше от такого грязного человека, как он.
Эта мелкая всегда приходила именно в самые паршивые моменты.
Когда все вокруг сообщали: «фронт рухнул», «лекарств нет», «денег нет», а люди дрожащими глазами смотрели на администратора и ждали решения.
Эгенир говорил:
«Подождите».
И потом выходил наружу, садился где-нибудь один и смотрел в небо, потому что больше ничего придумать не мог.
И почти неизбежно появлялась Эртина.
— Опять хуже некуда? Администратор, вы даже к такому не подготовились? Это называется некомпетентность.
— …
— Я не могу каждый раз просить Поуэллов прикрывать вам спину. Наш дом великий, но бесконечно раздавать деньги тоже не лучшая реклама для королевства.
Чем дольше тянулась война, тем меньше становилось пожертвований.
Большинство дворян уже решили, что Академия проиграет.
Поддержка графа Дженона была почти последним источником припасов.
И всё равно эта проклятая мелкая снова и снова писала в Поуэлл, добиваясь помощи.
Говорила язвительно.
Но глаза выдавали тревогу.
«Кто из нас тогда был взрослым?»
Стоило Эгениру сдаться и просто сидеть с пустым взглядом — она появлялась и начинала ворчать.
Он ведь был старше.
Почему она не шла к Элле, которой восхищалась?
Наверное, восхищение и близость — разные вещи.
Иногда она просто садилась рядом и клала голову ему на плечо.
Он не мог сказать:
«Уходи с войны».
«Ты ребёнок».
«Тебе не нужно здесь страдать».
И от этого сам себе казался ещё отвратительнее.
«Надо было хотя бы сказать спасибо».
Хотя бы тогда.
Перед последней войной того цикла, когда она снова выцарапывала помощь у Поуэллов.
Но даже благодарность казалась слишком маленькой и мерзкой платой.
В другой битве Эгенир, весь в крови, снова и снова втыкал меч в тело демона, будто пытался убить не врага, а самого себя.
Он ненавидел кусок мяса, который не сумел сказать ребёнку ни «спасибо», ни «прости» до того, как стало поздно.
.
— Спасибо.
В настоящем Эртина, возможно, даже не поняла, за что именно.
Эгенир гладил её по голове.
— И прости.
Он обнял её.
И Эртина вдруг тоже вспомнила странно тёплый момент из прошлого, которого как будто никогда не было в её нынешней жизни.
Ничего эпического.
Просто измученный человек, который сидит под ясным небом с глазами, готовыми развалиться от усталости.
И маленькая девочка, которая подходит, называет его худшим, изливает всё раздражение, а затем садится рядом и кладёт голову ему на плечо.
Эгенир молчит.
Чуть двигается, освобождая место.
Слушает даже самые неприятные слова.
А потом смотрит в небо вместе с ней.
Почему-то именно то небо Эртина вспоминала как нечто невероятно счастливое.