Красное свадебное покрывало было тяжёлым, как могильная плита.
Су Мяо чувствовала, как шёлк давит на лицо, впитывая тепло свечей и запах благовоний — приторный, густой, от которого немного мутилось в голове задолго до того, как в её пальцах оказалась чаша с вином. По ту сторону покрывала гудела musique праздника: барабаны, флейты, восторженные крики гостей, звон свадебных колокольчиков на поясах служанок. Всё это должно было быть самым счастливым днём в её жизни.
Она была старшей дочерью дома Су — не того обедневшего рода торговцев шёлком из захолустного Цинхэ, а прославленного, могущественного дома Су, чьё влияние простиралось на три провинции. Её отец занимал пост первого советника при дворе, а сама она — Су Мяо, первая красавица столицы, как называли её льстецы, — сегодня становилась женой наследного принца Ли Чэна.
Она помнила каждую деталь этого дня так ясно, будто он произошёл вчера, а не в другой, оборванной жизни.
Утром служанки укладывали её волосы в высокую причёску феникса, украшенную золотыми шпильками с жемчугом — подарком самого императора. Мать плакала счастливыми слезами, гладя её по щеке и повторяя, что теперь судьба рода Су обеспечена на три поколения вперёд. Отец, обычно сдержанный и холодный, в тот день позволил себе редкую улыбку, когда сообщил, что помолвка была скреплена не просто императорским указом, а личным пожеланием самого наследного принца — тот, по слухам, отказался от трёх других претенденток из более влиятельных семей, настояв именно на браке с ней.
Су Мяо тогда была счастлива. По-настоящему, наивно, до глупости счастлива. Она думала, что это означает любовь. Она не понимала — тогда ещё не понимала, — что во дворце нет места чувствам, свободным от расчёта, и что даже сама её помолвка была лишь ходом в чужой игре, суть которой откроется ей только в момент смерти.
Свадебная церемония шла своим чередом — поклоны небу и земле, поклоны предкам, обмен подарками между семьями. Наконец настал момент, которого ждали все: обряд совместного вина, скрепляющий брак. Служанка — та самая, что служила ей верой и правдой почти десять лет, — с почтительным поклоном протянула две чаши.
Су Мяо помнила, как подняла свою чашу под покровом красного шёлка. Помнила тёплую руку жениха, сжавшую её пальцы в традиционном жесте. Помнила даже вкус вина — сладковатый, с лёгкой горчинкой на самом дне, которую она приняла за особый сорт, привезённый специально для церемонии.
Она не помнила, когда горечь превратилась в жжение.
Не помнила точного момента, когда лёгкость в теле сменилась ледяным холодом, поднимающимся от горла к самому сердцу.
Помнила только голос — тихий, почти нежный, донёсшийся откуда-то сбоку, из-за плотного шёлкового занавеса: голос старшей служанки, той самой, которой она доверяла безоговорочно.
— Прости, госпожа. Ничего личного. Просто ты стояла на пути тех, кто платит мне больше, чем платил твой отец.
И ещё один голос — на мгновение показавшийся смутно, пугающе знакомым, — произнёс что-то короткое, отдающее приказом, прежде чем всё вокруг Су Мяо погрузилось в вязкую, беззвучную темноту.
Она умирала медленно. Достаточно медленно, чтобы успеть подумать о том, как глупо она была доверчива всю свою жизнь. Достаточно медленно, чтобы успеть возненавидеть саму себя за эту доверчивость больше, чем убийцу, стоявшего за красным занавесом.
А потом — темнота стала абсолютной. Тишина накрыла её, как второе покрывало, куда более тяжёлое, чем первое.
Она думала, что это конец.
Она ошибалась.
Когда Су Мяо снова открыла глаза, первое, что она увидела, — не расписной свадебный балдахин с золотыми фениксами, а тёмные, потемневшие от времени деревянные балки низкого потолка. Пахло сыростью, дешёвым маслом для лампы и лекарственными травами — резкий, горький запах, совершенно не похожий на благовония дворцовых покоев.
Несколько долгих ударов сердца она лежала неподвижно, пытаясь понять, жива она или всё же нет — и если жива, то где находится это загадочное «где-то», настолько непохожее на роскошные покои дома Су.
— Госпожа третья, вы очнулись! — раздался испуганный вскрик где-то рядом, и звук упавшего медного таза на мгновение заставил её вздрогнуть.
Служанка — молодая, простецки одетая, совершенно не похожая ни на одну из тех, кто прислуживал ей во дворце, — застыла в дверях с выражением неподдельного ужаса на круглом, простом лице.
Су Мяо медленно, очень медленно, села на постели.
И тогда, вместе с непривычной слабостью в непослушном, чужом теле, на неё обрушился поток чужой памяти — яркий, стремительный, затопивший рассудок с головой, как весенний паводок затопляет пересохшее русло реки.
Она — вернее, тело, в котором она теперь оказалась, — принадлежало третьей дочери обедневшего рода Су из уездного города Цинхэ. Не первая красавица столицы, невеста наследного принца, гордость влиятельного дома, а нелюбимая, забытая всеми третья дочь захолустного торговца шёлком, чьё существование в этой семье едва замечали дальше распределения обязанностей по хозяйству.
Память подсказывала ей имя этой девушки — то же самое, что и её собственное. Су Мяо. Совпадение, показавшееся ей в первый момент странной, горькой насмешкой судьбы — а быть может, чем-то большим.
Она вспомнила эту семью, эту жизнь, эти шестнадцать лет чужого, но теперь и её собственного существования — робкую, тихую девушку, воспитанную без особой ласки, привыкшую оставаться в тени двух старших сестёр, красивых и амбициозных. Вспомнила отца, вечно погружённого в счётные книги и долги, мать, давно потерявшую всякий интерес к младшим дочерям после того, как надежды рода стали связывать исключительно со старшей — красавицей Су Жулань.
И вспомнила — с холодным, отчётливым ужасом — то, что случится через три дня.
Императорский указ. Отбор наложниц низшего, четвёртого ранга для дворцового гарема. Помолвка старшей сестры Жулань с сыном градоначальника расстроилась месяц назад по неизвестным причинам, а по какому-то запутанному придворному правилу освободившееся место в списке отбора автоматически перешло к следующей незамужней дочери того же рода — то есть к ней, третьей, никому не нужной Су Мяо.
Через три дня за ней придёт паланкин, чтобы забрать её во дворец. Туда же, откуда — в прошлой, оборванной жизни — она уже однажды не вернулась живой.
Су Мяо прижала дрожащую ладонь ко лбу, чувствуя, как холодный ужас медленно сменяется чем-то иным — острым, почти лихорадочным осознанием.
«Я умерла. Я точно умерла — я помню каждую секунду этой смерти. И всё же я здесь, в другом теле, с тем же самым именем, идущая по пути, который вновь заканчивается тем же самым дворцом».
Это могло быть совпадением. Могло быть насмешкой небес. А могло быть — вторым шансом.
Служанка, тем временем, продолжала испуганно причитать над разлитой водой, не смея поднять взгляд на свою неожиданно очнувшуюся, необычно молчаливую госпожу.
— Как тебя зовут? — спросила Су Мяо, и звук собственного голоса — тихого, но неожиданно твёрдого — удивил её саму.
— Лю Ма, госпожа третья, — служанка наконец подняла глаза, всё ещё немного испуганно. — Вы… вы так долго были без сознания после того, как упали в обморок вчера утром. Мы уже начали беспокоиться, не позвать ли лекаря.
«Значит, тело настоящей Су Мяо потеряло сознание — а очнулась в нём уже я. Удобное совпадение, если это действительно совпадение».
— Со мной всё в порядке, — сказала она вслух, стараясь звучать так же тихо и покорно, как, судя по всему, привыкла звучать прежняя хозяйка этого тела. — Просто голова закружилась. Скажи мне, Лю Ма… через сколько дней приходит императорский паланкин?
Вопрос заставил старую служанку удивлённо нахмуриться — очевидно, прежняя Су Мяо не задавала подобных вопросов вслух, предпочитая молча принимать свою судьбу.
— Через три дня, госпожа. Как и было объявлено на семейном совете на прошлой неделе.
Три дня. Ровно столько же, сколько отделяло её, в прошлой жизни, от свадебной церемонии, обернувшейся смертью.
Су Мяо медленно поднялась с постели, чувствуя, как непривычно слабое, хрупкое тело покачивается от долгого лежания. Она подошла к маленькому, потрескавшемуся от времени зеркалу, висевшему на грубой деревянной стене, и всмотрелась в отражение — бледное, простое лицо, ничем не примечательное среди сестёр этого рода, совершенно не похожее на то лицо «первой красавицы столицы», которое она видела в зеркале каждое утро в прошлой жизни.
И всё же, глядя в это новое, чужое отражение, Су Мяо чувствовала странное, почти пугающее спокойствие.
В прошлой жизни она была слишком доверчивой. Слишком честной, слишком уверенной, что доброе имя рода, любовь жениха и благосклонность императора смогут защитить её от чужой жажды власти. Она доверяла служанке, которая растила её с детства. Доверяла жениху, чьи слова о любви оказались, вероятно, лишь частью более крупной, куда более циничной игры. Доверяла собственной семье, которая, судя по обрывкам воспоминаний перед смертью, вполне возможно, знала о готовящемся предательстве и предпочла закрыть на это глаза ради собственной выгоды.
В этой жизни она не повторит той ошибки.
— Принеси мне ещё одно зеркало, побольше, — сказала она Лю Ма, отворачиваясь от треснувшего стекла. — И счётные книги отца — все, что найдёшь в доме.
Служанка замерла, приоткрыв рот от удивления.
— Госпожа третья… вы никогда прежде не интересовались ни своим отражением, ни делами отца. Простите мою смелость, но… вы точно чувствуете себя хорошо?
— Теперь буду интересоваться, — Су Мяо позволила себе едва заметную, холодную улыбку — первую по-настоящему свою улыбку в этой новой жизни. — Раз я уже здесь, Лю Ма, глупо тратить время на прежние привычки.
Три дня. Не так уж и много времени, если задумываться о масштабе задачи, — но вполне достаточно, чтобы понять, кто в этом доме её потенциальный враг, а кто просто равнодушен к её судьбе. Достаточно, чтобы решить, с каким лицом она войдёт в те самые Красные ворота: покорной жертвы, как в прошлый раз, или тихой, терпеливой охотницы, которая помнит правила игры лучше, чем сами игроки.
Су Мяо давно решила, какую роль она выберет.
Пока Лю Ма торопливо удалилась за зеркалом и книгами, бормоча себе под нос что-то о странностях, свалившихся на голову третьей госпожи после обморока, Су Мяо подошла к маленькому окну своей комнаты и посмотрела на серое, затянутое облаками утреннее небо над крышами уездного города Цинхэ.
Где-то там, за много ли отсюда, за высокими стенами столицы, стоял тот же самый дворец, что и в прошлой её жизни. Те же самые Красные ворота. Возможно, даже тот же самый наследный принц, чьё лицо она помнила слишком ясно, чтобы забыть его образ полностью — красивое, спокойное лицо, за которым, как оказалось, могла скрываться либо слепота к чужому предательству, либо, что было куда страшнее, соучастие в нём.
«Кем бы ты ни был на этот раз — женихом, которого я больше не знаю, или совершенно посторонним человеком, — я не дам тебе, или кому-либо ещё, повторить историю моей смерти», — подумала Су Мяо, глядя на далёкие крыши столицы, невидимые отсюда, но такие явственно ощутимые в её памяти.
Игра начиналась заново.
И на этот раз она твёрдо знала правила.