Обратный путь из горного скита монаха Хуэй Мина занял у Су Мяо почти три недели — куда дольше, чем путь туда, поскольку теперь ей приходилось не только скрывать истинную цель своего паломничества, но и заботиться о сохранности бесценного медицинского отчёта, спрятанного в двойном дне дорожного сундука среди обычных благовоний и молитвенных принадлежностей, которые она якобы везла из горных монастырей в подарок дворцовым храмам. Каждую ночь на постоялых дворах она проверяла сохранность тайника лично, не доверяя эту заботу даже самым верным из сопровождавших её служанок.
Опасения её оказались не напрасными: уже на второй неделе пути один из погонщиков мулов, нанятых для каравана, начал задавать слишком много вопросов о содержимом сундуков — вопросы, показавшиеся Су Мяо чересчур осведомлёнными для простого наёмного работника. Проверка, проведённая через доверенных людей её торговой сети, подтвердила худшие опасения: погонщик действительно был подослан одним из младших соглядатаев канцлера Вэй Чжуна, к тому времени уже несколько месяцев с растущим беспокойством наблюдавшего за частыми и необъяснимыми отлучками некогда столь предсказуемой наложницы Су.
***
— Он ещё не знает истинной цели наших поисков, — сказала Су Мяо своей верной служанке Сяо Тао, пока они на очередном привале обсуждали, как избавиться от нежелательного соглядатая, не вызвав ещё больших подозрений внезапным исчезновением погонщика. — Канцлер слишком осторожен, чтобы действовать вслепую: если бы он подозревал правду о моём происхождении, отряд, посланный за мной, состоял бы не из одного любопытного погонщика, а из куда более серьёзных людей, готовых на прямое насилие.
Решение, принятое Су Мяо в ту ночь, отличалось той же расчётливой осторожностью, что определяла все её торговые сделки: вместо того чтобы устранить соглядатая напрямую, что неминуемо породило бы новые, куда более опасные вопросы у канцлера, она позволила погонщику довести караван до самой столицы, но заранее позаботилась о том, чтобы он донёс канцлеру именно ту версию событий, которую сама сочла нужным ему предоставить, — рассказ о благочестивом паломничестве наложницы, обеспокоенной здоровьем стареющей матери и молившейся о её выздоровлении у горных святынь, известных целительной силой.
***
Канцлер Вэй Чжун, получив этот доклад по возвращении каравана в столицу, отнёсся к нему с обычной для себя смесью подозрительности и расчётливого спокойствия: история о материнском здоровье звучала правдоподобно и вполне соответствовала характеру наложницы Су, давно известной своей заботой о родной провинциальной семье, но многолетний опыт придворных интриг подсказывал ему, что за самыми правдоподобными объяснениями порой скрываются куда более значимые тайны.
— Продолжайте наблюдение, — приказал он своему доверенному соглядатаю, тому самому старшему евнуху из внутренних покоев, что годами поставлял канцлеру сведения о жизни гарема в обмен на щедрое покровительство его собственной небогатой семье. — Но действуйте осторожнее прежнего: госпожа Су — не обычная наложница, склонная к беспечной болтовне с прислугой, а женщина, чей ум давно доказал свою остроту в делах торговли и снабжения. Любая грубая ошибка в слежке лишь насторожит её раньше времени, а мне нужна уверенность, а не преждевременная тревога с её стороны.
***
Тем временем сама Су Мяо, вернувшись во дворец, не спешила сразу приступать к следующему, самому опасному этапу своего долгого плана — официальному представлению доказательств происхождения принцессы Ань Ли императору. Медицинский отчёт монаха Хуэй Мина, каким бы весомым он ни казался сам по себе, требовал дополнительного подтверждения: почерк лекаря, составившего отчёт шестьдесят лет назад, следовало сверить с иными сохранившимися образцами его руки, а печать, которой был скреплён документ, — сопоставить с образцами придворных печатей того периода, хранившимися в императорском архиве, доступ к которому был строго ограничен и требовал веского, не вызывающего подозрений повода.
Именно тогда Су Мяо впервые прибегла к помощи мужа-императора Ли Хэна не как жена, ищущая его расположения, а как исследовательница, нуждающаяся в его прямом содействии, хотя и не раскрывая пока истинной причины своего интереса: она попросила у него дозволения изучить архивные записи придворных лекарей минувших царствований под предлогом составления полного медицинского руководства для потомков — того самого труда, о котором говорилось в самом начале этой истории, задуманного изначально именно как прикрытие для куда более деликатных изысканий.
***
Ли Хэн, давно привыкший к неутомимой любознательности жены и её склонности браться за самые неожиданные, но неизменно полезные для двора начинания, дал разрешение без особых расспросов, лишь заметив с лёгкой, свойственной ему сдержанной иронией:
— Ты единственная женщина при этом дворе, госпожа моя, чьи просьбы касаются не новых нарядов или украшений, а доступа к архивным записям столетней давности. Не устаю удивляться, откуда в тебе эта неутолимая жажда к делам, которыми обычно занимаются учёные мужи министерства обрядов, а не наложницы гарема.
Су Мяо, склонив голову в благодарном поклоне, не стала объяснять истинную причину своего интереса — момент для полной откровенности с мужем ещё не настал, и она это прекрасно понимала, — но про себя отметила с тихим облегчением, что первое, самое трудное препятствие на пути к архиву преодолено без лишних подозрений со стороны кого бы то ни было, включая самого канцлера Вэй Чжуна, для которого просьба об изучении старых медицинских записей выглядела не более чем очередным проявлением учёности императрицы, давно уже прославившейся своими познаниями далеко за пределами обычных для наложницы интересов.
***
Доступ в императорский архив, куда допускались лишь чиновники министерства обрядов и, в исключительных случаях, лица, получившие личное дозволение императора, открыл перед Су Мяо не только возможность сверить почерк и печать беглого лекаря — задачу, ради которой она формально туда явилась, — но и куда более широкий простор для дальнейших изысканий: именно здесь, среди пыльных свитков и полузабытых записей минувших царствований, хранились и другие следы истории изгнания принцессы Ань Ли, которые, как она надеялась, могли дополнить и укрепить уже собранные ею доказательства перед тем решающим днём, когда правда наконец будет открыта императору и, через него, всему двору.
Хранитель архива, старый учёный по имени господин Пэй, безобидный и полностью поглощённый своей работой человек, никак не связанный ни с одной из придворных фракций, отнёсся к необычной просьбе императрицы с искренним энтузиазмом знатока, наконец нашедшего собеседницу, способную оценить тонкости архивного дела, — обстоятельство, которое Су Мяо, всегда умевшая распознать искреннего союзника среди множества расчётливых царедворцев, отметила про себя с особым удовлетворением, понимая, что в лице этого скромного хранителя она, возможно, обрела ещё одного ценного, хотя и невольного помощника в своих долгих поисках справедливости для памяти прабабки, чьё имя она поклялась однажды восстановить в правах, чего бы ей это ни стоило.