Дуань Фу, получив от Юэ Фэя новое, куда более настойчивое поручение, принялся за дело с удвоенным усердием, понимая, что на этот раз речь идёт не просто об удовлетворении любопытства знатной особы, а о деле, способном определить судьбу целого придворного рода. Прежние сведения о родственной связи настоятеля храма с чиновником военного министерства Ду Хэном требовали теперь куда более глубокой проверки: следовало установить, ограничивались ли отношения между домом Ли-Чан и этим чиновником простым родством или же простирались значительно дальше, вплоть до прямого соучастия в делах, могущих запятнать честь военного снабжения империи.
Расследование это Дуань Фу вёл с той же неприметностью, что и прежде, странствуя под видом торговца благовониями между храмами столицы и её окрестностей, но теперь, вооружённый более точным знанием, куда именно следует направить своё внимание, он сосредоточился на самом Ду Хэне — незначительном, на первый взгляд, чиновнике, чья должность, однако, давала прямой доступ к вопросам снабжения западного пограничного округа, того самого, где несколько лет назад были частично раскрыты хищения, о которых Су Мяо узнала через собственную торговую сеть.
***
Первым значимым открытием Дуань Фу стало обнаружение того, что Ду Хэн, вопреки скромности своего официального жалованья, вёл образ жизни, заметно превышавший возможности честного чиновника его ранга: дом его, расположенный в одном из более благополучных кварталов столицы, был обставлен с роскошью, недоступной обычному служащему военного министерства, а его младшая наложница, как удалось выяснить через разговорчивую соседскую прислугу, регулярно щеголяла драгоценностями, которые едва ли можно было приобрести на одно лишь официальное жалованье её покровителя.
Источник этого необъяснимого благосостояния Дуань Фу проследил не сразу, но настойчивость в конце концов принесла плоды: через посредство одного из мелких поставщиков зерна, поставлявших продовольствие для западного гарнизона и однажды по неосторожности проговорившегося за чаркой вина о «щедрых благодарностях», которые приходится время от времени преподносить некоторым чиновникам военного министерства «за понимание в вопросах учёта», удалось установить, что Ду Хэн на протяжении нескольких лет брал взятки за занижение реальных объёмов необходимого снабжения, позволяя тем самым части выделенного довольствия оседать в карманах недобросовестных поставщиков в обмен на щедрую долю от сэкономленного.
***
Связь этих хищений с самим домом Ли-Чан, однако, оставалась пока лишь косвенной, основанной на дальнем родстве Ду Хэна с настоятелем того самого храма, куда регулярно наведывался Ли Дэминь. Требовалось нечто более прямое, и Дуань Фу, не желая отступать перед этим последним, самым сложным препятствием, решился на шаг более рискованный, чем обычно позволяла себе его осторожная профессия: воспользовавшись знакомством, заведённым через торговлю благовониями, он добился приглашения в тот самый храм на очередное новолуние, когда, по прежним наблюдениям, туда обычно являлся сам Ли Дэминь.
Скрытый среди прочих скромных паломников, собравшихся в тот вечер в храме для обычной молитвы, Дуань Фу, обладавший острым слухом опытного разведчика, сумел различить обрывок разговора, донёсшийся из внутренних покоев настоятеля, куда Ли Дэминь, как обычно, удалился для уединённой беседы: голоса были приглушены, а слова разобрать полностью не удавалось, но несколько отчётливо прозвучавших фраз — «доля с западных складов», «нельзя допустить нового расследования» и, что особенно насторожило внимательного слушателя, само имя «Ду Хэн», — не оставляли сомнений в том, что связь между главой рода Ли-Чан и продолжающимися хищениями на военных складах была куда более прямой, чем простое дальнее родство через настоятеля храма.
***
Доклад, составленный Дуань Фу по итогам этой рискованной вылазки и переданный через Юэ Фэя Су Мяо со всей возможной осторожностью, поставил окончательную точку в её колебаниях относительно меры ответственности, которую предстояло понести самому Ли Дэминю: человек этот, судя по всему, не был лишь невольным хранителем чужой, унаследованной от предков тайны, а деятельно продолжал использовать доставшееся ему от заговора полувековой давности влияние ради собственной, вполне осязаемой денежной выгоды, участвуя в хищениях, наносивших прямой ущерб снабжению пограничных войск, защищающих саму империю.
— Значит, милосердие, о котором говорила госпожа Инь, здесь неуместно, — сказала Су Мяо себе самой, читая доклад Дуань Фу поздним вечером в одиночестве своих покоев, куда она удалилась, чтобы обдумать это последнее, решающее открытие без свидетелей. — Человек, что мог бы просто нести бремя фамильной вины, предпочёл вместо этого приумножить её собственными, вполне сознательными преступлениями против самой безопасности империи. Такому не место ни в снисхождении, ни в милосердии — лишь в законе, который он сам столь долго и успешно обходил стороной.
***
С этим окончательным пониманием Су Мяо наконец почувствовала, что готова к последнему, самому важному шагу всего этого долгого расследования: пришло время обратиться к мужу-императору не с осторожными намёками и не с частичными, требующими дальнейшего подтверждения сведениями, а с полной, тщательно выстроенной картиной событий полувековой давности и их продолжения в делах сегодняшнего дня — картиной, включавшей теперь не только восстановление доброго имени принцессы Ань Ли, но и разоблачение продолжающегося преступления, угрожавшего самой безопасности западных границ империи.
Она назначила для этого разговора вечер, когда придворные обязанности Ли Хэна оставляли достаточно времени для беседы наедине, без риска быть прерванными срочными государственными делами, и провела последние часы перед этой встречей, тщательно раскладывая перед собой все собранные за долгие месяцы документы — дневник придворной дамы, письма старого Ли Хэна из южного поместья, доклады Чэн Дэ о родословной клана Ли, отчёт мастера Ляо о печатях, медицинское свидетельство монаха Хуэй Мина и, наконец, саму официальную грамоту и последнее письмо принцессы, — готовясь предстать перед мужем не просто с историей давней несправедливости, но с полным, неопровержимым делом, способным навсегда изменить судьбу целого придворного рода и, возможно, саму историю императорской семьи.