Здоровье госпожи Инь, хотя и убывавшее значительно медленнее, чем это случилось некогда с Юэ Фэем, всё же неумолимо давало о себе знать с течением лет: она, некогда столь уверенно и деятельно управлявшая всеми хозяйственными делами гарема, теперь всё чаще предпочитала проводить время в тихом, неспешном покое собственных покоев, ограничивая свои прежде обширные обязанности лишь самыми необходимыми, требующими непосредственно её многолетнего опыта решениями, передав основную часть повседневных забот более молодым, доверенным помощницам, обученным ею самой на протяжении многих предшествующих лет.
Су Мяо, чья собственная привязанность к этой мудрой, испытанной годами подруге ничуть не ослабла с течением времени, теперь навещала госпожу Инь значительно чаще прежнего, находя в их неспешных, вдумчивых беседах не просто приятное времяпрепровождение, но и своего рода духовную опору перед лицом неизбежных, хотя и по-прежнему болезненных перемен, что несло с собой естественное течение времени.
***
— Знаешь, дитя моё, — сказала госпожа Инь однажды во время одной из таких бесед, наблюдая за тем, как Су Мяо разбирает принесённые с собой документы, требующие её внимания даже в этот, казалось бы, приватный визит, — я порой удивляюсь тому, сколь неизменной осталась твоя деятельная натура на протяжении всех этих десятилетий, что мы с тобой знакомы. Даже теперь, в зрелые годы, обременённая множеством государственных забот и семейных обязанностей, ты по-прежнему находишь время и силы для личных визитов к старой, давно отошедшей от активных дел подруге, вместо того чтобы просто передать необходимые распоряжения через слуг, как это сделало бы большинство знатных особ твоего положения.
— Ваша дружба, госпожа Инь, — ответила Су Мяо, откладывая в сторону принесённые бумаги, чтобы полностью посвятить внимание собеседнице, — значит для меня куда больше, чем простая формальная связь, требующая лишь поверхностного, обязательного внимания. Вы были одной из первых, кто разглядел во мне не просто удачливую провинциальную наложницу, но человека, способного на подлинную честность и справедливость, ещё в те далёкие годы, когда я сама только начинала осваиваться в опасном, полном интриг мире дворцовой жизни. Подобная дружба, испытанная десятилетиями совместно пережитых трудностей и триумфов, заслуживает куда большего, чем формальное, поверхностное внимание, что я могла бы уделить менее значимым для меня отношениям.
***
Эти неспешные, доверительные беседы двух давних подруг, растянувшиеся на протяжении последующих месяцев, всё чаще касались не столько текущих государственных или семейных дел, сколько более глубоких, философских размышлений о пройденном обеими женщинами долгом жизненном пути — размышлений, в которых госпожа Инь, чей возраст и приближающаяся, хотя пока ещё не столь неотвратимая, как в случае Юэ Фэя, старость придавали особую, отстранённую мудрость, делилась с Су Мяо теми выводами и наблюдениями, что она успела накопить за свою долгую, полную как трудностей, так и заслуженного, тихого удовлетворения жизнь.
— Отец мой некогда учил меня, — сказала она однажды, вспоминая те далёкие, горькие годы своей юности, о которых уже подробно рассказывалось в одной из более ранних глав этой истории, — что положение важнее всего в этом жестоком, несправедливом мире. Я долгие годы верила в эту суровую истину, пока не встретила тебя, дитя моё, и не поняла на собственном опыте, сколь ошибочным было это раннее, горькое наставление. Теперь, оглядываясь на прожитую жизнь с высоты своих преклонных лет, я могу с уверенностью сказать: истинное богатство человека измеряется не рангом при дворе и не восстановленным фамильным положением, а числом искренних, испытанных временем дружеских и семейных связей, что он сумел выстроить на протяжении своей жизни, — а в этом отношении, полагаю, моя собственная жизнь оказалась куда богаче, чем могла бы предположить та испуганная, полная горькой решимости шестнадцатилетняя девушка, что некогда переступила порог этого дворца, движимая лишь суровым отцовским наставлением о необходимости любой ценой восстановить утраченную честь семьи.
***
Ань Хуэй и её собственные дети, к тому времени уже подросшие достаточно, чтобы понимать и ценить мудрость старших поколений, также нередко навещали госпожу Инь вместе с матерью, испытывая к этой давней, испытанной временем подруге семьи ту же глубокую, искреннюю привязанность, что определяла всю их собственную жизнь, воспитанную на принципах честности и подлинной, а не показной заботы о ближних.
— Знаете, бабушка Инь, — сказал однажды маленький Хэн во время одного из подобных совместных визитов, обращаясь к пожилой женщине тем ласковым, почтительным прозвищем, что дети семьи давно уже усвоили в отношении этой близкой подруги их собственной бабушки, — матушка рассказывала мне, что вы помогли моей бабушке Су Мяо больше, чем кто-либо другой при дворе, когда она только прибыла туда совсем юной девушкой. Не могли бы вы рассказать мне об этом подробнее, своими собственными словами?
Госпожа Инь, выслушав эту простую, но искреннюю просьбу маленького правнука своей давней подруги, не могла удержаться от тёплой, растроганной улыбки, вспоминая с особой, умиротворённой ясностью весь долгий, полный испытаний путь, что она сама прошла бок о бок с Су Мяо на протяжении стольких десятилетий их испытанной временем, искренней дружбы, — путь, о котором она теперь, в зрелые, умудрённые годы своей долгой жизни, с готовностью и неизменной теплотой делилась с новым, подрастающим поколением семьи, чью судьбу она сама, сама того не осознавая в начале их совместного пути, помогла сформировать не менее значительно, чем родные, кровные предки этих детей.