Ли Хэн принял жену тем вечером в своих личных покоях, отпустив, по её осторожной, но настойчивой просьбе, всех слуг и стражу за пределы слышимости, — просьба, показавшаяся ему поначалу необычной, но не встревожившая его чрезмерно: за долгие годы совместной жизни он привык к тому, что госпожа Су нередко желала обсудить дела, требующие особой конфиденциальности, будь то вопросы торговли или снабжения. Однако выражение её лица в тот вечер, серьёзное и сосредоточенное куда более обычного, подсказало ему, что на этот раз речь пойдёт о деле совершенно иного рода.
— Муж мой, — начала она, тщательно подбирая слова после долгого, наполненного внутренним напряжением молчания, — то, что я собираюсь рассказать вам сегодня, касается событий полувековой давности, но их последствия простираются вплоть до сегодняшнего дня и затрагивают безопасность самой империи. Прошу вас выслушать меня до конца, прежде чем выносить какое-либо суждение, ибо путь к этой правде занял у меня многие месяцы кропотливых, порой весьма опасных изысканий.
***
Рассказ её длился, должно быть, не менее двух часов: она начала с истории собственного случайного обнаружения полустёртой надписи на старом зеркале, доставшемся ей от матери, продолжила через долгий, полный препятствий путь поиска монастыря Чистого Лотоса и дальнего родственника принцессы Ли Хэна, через открытие в архивных свитках роковой ночи полувековой давности и участие в ней канцлера Хэ Юнфэна, через установление связи с родом Ли-Чан и его нынешним главой Ли Дэминем, и завершила последними, самыми свежими сведениями о продолжающихся хищениях на военных складах западного округа, в которых Ли Дэминь оказался замешан не менее деятельно, чем его предок в давнем заговоре против принцессы.
Ли Хэн слушал этот рассказ в полном, немом молчании, лишь изредка меняясь в лице при особенно неожиданных поворотах повествования, — реакция, свойственная человеку, привыкшему за долгие годы правления скрывать истинные чувства даже в минуты сильнейшего потрясения. Лишь когда Су Мяо наконец умолкла, разложив перед ним на низком столике все собранные документы — дневник, письма, медицинский отчёт, официальную грамоту и последнее письмо самой принцессы, — он позволил себе долгий, тяжёлый вздох, будто разом снимающий груз множества десятилетий скрытой, неразрешённой несправедливости.
***
— Я подозревал нечто подобное, — сказал он наконец, беря в руки письмо принцессы Ань Ли с той же благоговейной осторожностью, с какой прежде держал его сам Юэ Фэй у разрушенного алтаря. — Не подробности, разумеется, — откуда бы мне было знать столь скрытые детали, — но общее ощущение, что официальная история изгнания принцессы, о которой мне рассказывали ещё в детстве старые придворные историки, содержит в себе некую фальшь, некую недоговорённость, слишком удобную для тех, кто рассказывал эту историю последующим поколениям. Теперь, читая эти строки, написанные рукой самой несчастной женщины, я наконец понимаю, откуда взялось это смутное, необъяснимое прежде чувство.
Он замолчал на мгновение, вглядываясь в лицо жены с выражением, в котором смешивались уважение, потрясение и нечто похожее на глубокую, невысказанную нежность, копившуюся, судя по всему, годами их совместной жизни, но редко находившую столь явное выражение в его обычно сдержанных манерах.
***
— Ты проделала путь, госпожа моя, — сказал он наконец, — на который у большинства придворных сановников, при всей их учёности и связях, не хватило бы ни терпения, ни мужества, ни, что важнее всего, искренней преданности справедливости, а не собственной выгоде. Я горжусь тобой куда больше, чем способен выразить словами, подобающими императору, а не просто любящему мужу.
Затем, отложив письмо принцессы в сторону с прежней бережностью, он перешёл к вопросу куда более практическому, но не менее важному для дальнейшей судьбы этого дела:
— Что до рода Ли-Чан и самого Ли Дэминя, здесь потребуется взвешенность, не меньшая, чем та, что ты проявила во всём своём расследовании. Хищения на военных складах — преступление, требующее скорого и решительного суда, независимо от того, кто за ним стоит, будь то потомок давнего заговорщика или простой чиновник без знатных предков. Но восстановление доброго имени принцессы Ань Ли — дело иного порядка, требующее не спешки, а тщательно продуманной, торжественной процедуры, достойной памяти той, что так долго дожидалась своего часа.
***
— Как вы намерены поступить, муж мой? — спросила Су Мяо, внимательно наблюдая за тем, как император, отбросив прежнюю задумчивость, переходил к более решительному, свойственному его правлению тону человека, привыкшего взвешивать государственные дела с холодной, но справедливой рассудительностью.
— Прежде всего, — ответил он, — Ду Хэна следует арестовать немедленно, пока весть о нашем разговоре не достигла его ушей через какие-либо утечки при дворе, — расследование хищений на военных складах должно проводиться цензорским ведомством по всем правилам, без прямого упоминания рода Ли-Чан до тех пор, пока связь эта не будет доказана перед судом столь же неопровержимо, как доказательства, что ты представила мне сегодня. Что до Ли Дэминя, я распоряжусь установить за ним негласное наблюдение силами дворцовой стражи, отличное от того, что вели твои люди, — наблюдение, которое позволит нам собрать окончательные, юридически неоспоримые доказательства его личного участия в преступлении, прежде чем предъявить ему обвинение.
***
— А правда о принцессе? — спросила Су Мяо, обращаясь к вопросу, ради которого, по сути, и начиналось всё это долгое путешествие через две прожитые жизни.
— Правда о принцессе, — ответил Ли Хэн с торжественной серьёзностью, — будет провозглашена перед всем двором, но лишь после того, как дело о хищениях достигнет своего законного завершения, дабы никто не мог впоследствии обвинить нас в том, что мы использовали разоблачение давнего заговора лишь как предлог для расправы над современным преступлением, или наоборот. Справедливость, госпожа моя, требует не только верного решения, но и верного порядка его исполнения, чтобы никто, ни сейчас, ни в будущих поколениях, не усомнился в чистоте наших намерений.
Так, спустя долгие месяцы кропотливого расследования, дело принцессы Ань Ли наконец достигло того порога, за которым личный поиск справедливости одной женщины превращался в официальное, государственное деяние, способное восстановить честь целого рода и одновременно покарать преступление, угрожавшее самой безопасности империи, — деяние, которому предстояло теперь развернуться уже не в тени тайных изысканий и осторожных писем, а на открытой, торжественной сцене императорского двора.