Вернувшись из родного уезда с драгоценным жетоном тётушки Чэнь, Су Мяо не решилась сразу обращаться за помощью в его исследовании ни к господину Пэю, доступ к архиву которого теперь мог оказаться под пристальным вниманием людей канцлера Вэй Чжуна, ни даже к Юэ Фэю, чья переписка через посредство отставного разведчика Дуань Фу и без того уже касалась дела, требовавшего предельной осторожности. Вместо этого она обратилась к человеку, о существовании которого мало кто при дворе задумывался всерьёз, — к старому мастеру-гравёру Ляо, чья мастерская примыкала к дворцовым кладовым и который на протяжении многих лет изготавливал печати для чиновников самых разных рангов, накопив за эти годы обширные познания в геральдических знаках и родовых узорах, какими не мог похвастаться, пожалуй, никто иной во всей столице, кроме, возможно, самих хранителей главного архива.
Мастер Ляо, польщённый неожиданным вниманием императрицы к его скромному ремеслу, но, как и подобает человеку его профессии, привыкшему хранить молчание о делах заказчиков, принял просьбу Су Мяо о консультации по поводу «старинной находки, представляющей исторический интерес», без излишних вопросов, за которые она была ему втайне благодарна не меньше, чем за само его мастерство.
***
— Основной узор мне хорошо знаком, ваше величество, — сказал старый мастер, внимательно изучая жетон под увеличительным стеклом собственного изготовления, редкой по тем временам роскошью, которую он приобрёл ещё в молодости у заезжего западного торговца. — Это, без сомнения, фамильный знак клана Ли, причём в той его форме, что использовалась примерно шестьдесят-семьдесят лет назад — с тех пор узор несколько изменился, о чём мало кто помнит, кроме таких старых ремесленников, как я, заставших ещё прежние образцы.
Но что касается второго знака, — продолжал он, нахмурившись и поднося жетон ближе к свету масляной лампы, — признаюсь, он ставит меня в тупик несколько больше обычного. Это не фамильный узор в привычном смысле, а скорее личная печать, какую в прежние времена заказывали себе отдельные, наиболее заметные представители того или иного рода для скрепления частной переписки, отдельной от официальной родовой печати. Подобный знак — сочетание двух перекрещенных стеблей бамбука с маленьким иероглифом «верность» между ними — мне доводилось видеть лишь однажды, много десятилетий назад, в бытность мою ещё совсем молодым подмастерьем.
***
— Не припомните ли вы, чью именно печать вы тогда видели? — спросила Су Мяо, стараясь сдержать волнение под маской обычного, вежливого любопытства.
Мастер Ляо задумался надолго, роясь в памяти, отягощённой годами и множеством схожих заказов, но наконец, к нескрываемому облегчению Су Мяо, кивнул с уверенностью человека, отыскавшего наконец нужное воспоминание.
— Кажется, я вспоминаю, ваше величество. Тот заказ я выполнял не сам, будучи ещё подмастерьем при моём собственном учителе, но хорошо запомнил его, поскольку заказчик, явившийся лично, чего чиновники его положения обыкновенно избегали, предпочитая присылать слуг, был весьма настойчив в требовании особой секретности исполнения. Звали его, если мне не изменяет память, Ли Фэнчунь — младший сын того самого Ли Даню, что занимал в те годы должность помощника министра обрядов.
***
Это имя — Ли Фэнчунь — прежде не встречалось Су Мяо ни в одном из документов, изученных ею за долгие месяцы расследования, и она, поблагодарив мастера Ляо за помощь и щедро вознаградив его за труды и за молчание, немедленно принялась выяснять через свою торговую сеть дальнейшую судьбу этого доселе неизвестного ей человека — младшего сына Ли Даню, чья личная печать, судя по всему, каким-то образом оказалась в западной провинции в те самые дни, когда неизвестный чиновник разыскивал беглянку со способностями к счёту.
Сведения, добытые спустя ещё несколько недель осторожных расспросов через её купеческих доверенных, сложили наконец недостающее звено головоломки: Ли Фэнчунь, в отличие от старшего брата, унаследовавшего впоследствии основную линию рода Ли-Чан, был в своё время направлен по служебной надобности в западную провинцию с особым, до сих пор неясным поручением — поручением, датированным, по счастливому совпадению архивных записей местной управы, точнёхонько тем же годом, когда, если верить документам, найденным ранее в столичном архиве, принцесса Ань Ли исчезла из виду официальных хроник после своего изгнания.
***
— Значит, дело обстояло вовсе не так, как я предполагала поначалу, — сказала Су Мяо госпоже Инь во время очередной их вечерней беседы, разложив перед собой все собранные за долгие месяцы сведения, наконец начавшие складываться в единую, хотя всё ещё не окончательно ясную картину. — Принцессу не просто изгнали и оставили доживать век в неизвестности, как гласила официальная, много раз пересказанная версия. За ней продолжали охотиться даже после изгнания — вероятно, опасаясь, что она сумеет однажды доказать своё законное происхождение и вернуть себе утраченные права, — и именно эта охота, судя по всему, и привела агента рода Ли-Чан в западную провинцию, туда, где принцесса, очевидно, пыталась скрыться под чужим именем.
— А если агент этот, — задумчиво продолжила госпожа Инь, подхватывая ту же мысль, — искал не саму принцессу, а некий документ, «унесённый ею при бегстве», как рассказывала твоя тётушка Чэнь со слов покойного ростовщика Вэня, не означает ли это, что сама принцесса, предвидя опасность, заранее позаботилась спрятать доказательства своего происхождения в надёжном месте — том самом месте, следы которого ты теперь, спустя столько десятилетий, восстанавливаешь шаг за шагом, сама того не подозревая, что идёшь буквально по следам собственной прабабки, спасавшейся некогда от той же самой опасности?
***
Эта мысль, высказанная вслух с обычной для госпожи Инь трезвой проницательностью, заставила Су Мяо взглянуть на всё расследование в совершенно новом свете: если принцесса Ань Ли действительно спрятала важные доказательства своего происхождения где-то в западной провинции, спасаясь от преследователей рода Ли-Чан, то помимо уже добытых документов — дневника придворной дамы, писем сановников, медицинского отчёта монаха Хуэй Мина — должно было существовать ещё одно, возможно, самое главное звено доказательств, спрятанное самой принцессой в месте, известном пока лишь ей одной, давно уже покинувшей этот мир, но, быть может, оставившей какой-то ключ к разгадке в одном из уже найденных документов, прочитанных Су Мяо не столь внимательно, как следовало бы.
— Мне нужно перечитать дневник придворной дамы заново, — сказала она наконец, поднимаясь с решимостью человека, ощутившего, что разгадка, долго ускользавшая от него, теперь находится куда ближе, чем казалось ещё вчера. — Если принцесса действительно что-то спрятала перед тем, как окончательно исчезнуть из виду, дама эта, сопровождавшая её в изгнании, не могла не знать хотя бы отчасти о её намерениях, — и если такой намёк существует, он должен быть где-то в её записях, пусть и облечённый в форму, недостаточно очевидную для беглого, невнимательного прочтения.