Формальное судебное разбирательство по делу канцлера Вэй Чжуна, в отличие от стремительного, хотя и тщательно спланированного ареста двенадцати его ставленников, потребовало соблюдения куда более сложной, торжественной процедуры, приличествующей рассмотрению дела человека столь высокого положения: три верховных судьи, назначенных для этого случая самим императором, включали не только обычных представителей министерства наказаний, но и, в знак особой серьёзности процесса, самого генерала Пан Юя в качестве военного представителя, чья репутация неподкупности должна была послужить дополнительной гарантией беспристрастности суда в глазах всего двора.
Представление доказательств заняло несколько дней напряжённого, детального разбирательства: Сяо Фань, взявший на себя основную часть изложения собранных материалов, последовательно представил суду полную картину финансовой схемы — от первоначальных пожертвований благодарных семей через мирских управляющих трёх монастырей и тайную бухгалтерию ростовщика Сун Бао вплоть до конечного назначения средств на счетах дальнего родственника канцлера в отдалённой провинции.
***
Сам Вэй Чжун, столкнувшись с полнотой представленных доказательств, попытался поначалу выстроить защиту на основании формальной, юридической тонкости: он утверждал, что пожертвования храмам, о которых шла речь, представляли собой законную, ничем не запрещённую благотворительность со стороны частных лиц, а его собственная связь с получателем средств в отдалённой провинции — не более чем случайное, седьмое по счёту родство, о котором он сам якобы не имел ни малейшего представления вплоть до начала настоящего расследования.
— Ваше величество, досточтимые судьи, — говорил он с прежним, хотя теперь уже заметно менее уверенным красноречием опытного придворного оратора, — я категорически отрицаю какую-либо личную осведомлённость о судьбе средств, поступавших упомянутым храмам. Если некий дальний родственник, которого я, признаюсь честно, никогда даже не встречал лично, действительно получал подобные суммы через посредство ростовщика Сун Бао, это обстоятельство никоим образом не доказывает моей собственной причастности к организации подобной схемы, а лишь свидетельствует о возможных злоупотреблениях со стороны самого этого родственника, действовавшего, вероятно, без моего ведома и одобрения.
***
Эта линия защиты, при всей своей формальной логичности, была разрушена свидетельскими показаниями, представленными суду одним из двенадцати арестованных чиновников — тем самым младшим сановником министерства обрядов, чья рекомендация некогда обеспечила подозрительное назначение экзаменатора, поставившего завышенную оценку работе Фан Чжэна. Этот чиновник, стремясь смягчить собственную участь через полноту содействия следствию, представил суду не только устные показания, но и несколько сохранившихся у него личных писем от самого канцлера, в которых Вэй Чжун, хотя и не называя прямо истинной цели предполагаемых «благотворительных» пожертвований, давал достаточно недвусмысленные указания относительно того, каким именно семьям следует рекомендовать подобные пожертвования в благодарность за успешное прохождение их сыновьями экзаменационных испытаний.
— Письма эти, досточтимые судьи, — пояснял свидетельствующий чиновник, чьё имя суд, из соображений некоторого снисхождения за проявленное содействие следствию, обязался не разглашать публично, — не оставляют, на мой взгляд, никаких сомнений в том, что сам канцлер прекрасно понимал истинную природу и цель организованной им схемы, сколь бы ни пытался он теперь представить дело как случайное совпадение или недоразумение, произошедшее без его непосредственного участия и одобрения.
***
Представление этих писем суду стало переломным моментом всего разбирательства: формулировки, использованные в них самим канцлером — хотя и достаточно осторожные, чтобы избежать прямого, недвусмысленного признания коррупционной схемы, — при внимательном, профессиональном анализе судей не оставляли места для истолкования их как невинной, случайной переписки, не связанной с истинной, тщательно скрываемой целью организованных пожертвований.
Вэй Чжун, услышав оглашение содержания этих писем перед судом, впервые за всё продолжительное разбирательство позволил себе проявление подлинных, не скрытых притворным спокойствием чувств: долгий, тяжёлый вздох человека, осознавшего окончательную бесполезность дальнейшего отрицания очевидного перед лицом неопровержимых, документально подтверждённых доказательств.
***
— Довольно, — сказал он наконец, поднимая руку в жесте, останавливающем дальнейшие расспросы судей, — я признаю свою причастность к организации данной схемы. Признаю также, что подобные же методы, хотя и в иной форме, применялись мною и в прежние годы службы, задолго до того, как императрица Су впервые обратила на меня своё пристальное внимание. Прошу лишь одного снисхождения от суда: пусть наказание падёт лишь на меня самого, а не на мою семью, чья причастность к моим собственным, сознательно совершённым преступлениям была не более значительна, чем причастность семьи покойного Ли Дэминя к преступлениям его самого.
Это признание, произнесённое человеком, чья изворотливость и расчётливость определяли всю его долгую придворную карьеру, ознаменовало окончательное, безоговорочное завершение многолетнего противостояния между канцлером Вэй Чжуном и императрицей Су Мяо — противостояния, начавшегося задолго до того, как оба они в полной мере осознали истинный масштаб способностей и решимости своего противника, и завершившегося теперь торжеством той самой справедливости, ради которой Су Мяо прошла столь долгий, извилистый путь через две прожитые жизни, полные испытаний, потерь и, в конечном счёте, заслуженного триумфа над теми, кто некогда полагал возможным безнаказанно попирать честь и достоинство беззащитных перед лицом власти людей.