Вкус вина, поначалу сладковатый и приятный, каким и полагалось быть церемониальному напитку, приготовленному специально для столь торжественного случая, начал приобретать едва уловимую горечь лишь спустя несколько мгновений после того, как Мяо сделала первый, полный доверия глоток.
***
Она не придала этому значения сразу — лёгкая горчинка вполне могла объясняться особым сортом вина, привезённым специально для церемонии, как это часто бывало на подобных торжествах. Наследный принц, стоявший рядом и державший её за руку в традиционном свадебном жесте, также не заметил ничего необычного в поведении молодой жены, продолжая с искренней радостью принимать многочисленные поздравления от окружающих гостей.
Лишь спустя несколько минут, когда лёгкое головокружение начало перерастать в нарастающую слабость, а горечь во рту сменилась странным, тревожным жжением, распространяющимся от горла к самому сердцу, Мяо начала осознавать: что-то было катастрофически неправильно.
***
— Ваше высочество, — произнесла она тихо, стараясь не привлекать излишнего внимания окружающих гостей к своему ухудшающемуся состоянию, — мне что-то нехорошо.
Наследный принц, немедленно почувствовав тревогу в голосе молодой супруги, повернулся к ней с выражением искренней озабоченности.
— Мяо, что случилось? — спросил он, но его голос уже начинал доноситься до её сознания словно сквозь плотную, обволакивающую пелену нарастающей слабости.
***
Именно в этот момент, стоя за плотным красным занавесом, отделяющим церемониальную часть зала от более приватного пространства, предназначенного для последних приготовлений невесты, Мяо услышала тот самый голос — тихий, почти нежный голос доверенной служанки, произносящей слова, которые навсегда останутся в её памяти как последнее, отчётливое воспоминание этой первой, трагически оборванной жизни.
— Прости, госпожа. Ничего личного. Просто ты стояла на пути тех, кто платит мне больше, чем платил твой отец.
Эти слова, произнесённые с холодным, деловым спокойствием человека, давно смирившегося с необходимостью совершения предательства ради собственной выгоды, обрушились на угасающее сознание Мяо подобно последнему, окончательному удару, разрушающему все её наивные представления о преданности и доверии, столь долго казавшиеся незыблемыми основами её благополучного, счастливого существования.
***
Она также услышала — хотя это воспоминание оставалось значительно более смутным, искажённым нарастающей темнотой, затуманивающей её угасающее сознание, — ещё один голос, короткий, отдающий приказом, чья интонация показалась ей смутно, тревожаще знакомой, хотя определить точную принадлежность этого голоса ей уже не хватало ни времени, ни угасающих сил.
Наследный принц, наблюдавший за стремительно ухудшающимся состоянием супруги с растущим ужасом и паникой, немедленно начал звать на помощь придворных лекарей, его отчаянные крики о необходимости срочной медицинской помощи эхом разносились по всему торжественному залу, мгновенно превращая атмосферу радостного празднования в хаос испуганного, растерянного смятения.
***
— Мяо! Держись! — в отчаянии восклицал он, поддерживая обмякающее тело молодой жены, пока лекари поспешно пробирались через толпу перепуганных, растерянных гостей. — Помощь уже близко!
Но было уже слишком поздно. Яд, тщательно подобранный неизвестными организаторами этого коварного заговора именно с расчётом на быстрое, необратимое действие, уже полностью проник в организм Мяо, лишая её последних сил сопротивления неотвратимо надвигающейся смерти.
Последними, угасающими мыслями умирающей Мяо были не страх и не физическая боль, а глубокая, всепоглощающая горечь от осознания собственной наивности — наивности, позволившей ей довериться человеку, годами скрывавшему предательские намерения, и наивности, не позволившей ей вовремя распознать истинную опасность, о существовании которой её собственный отец пытался предупредить лишь несколько часов назад, в тихой обстановке семейного храма.
***
«Как глупо было довериться...» — успела подумать она, прежде чем сознание окончательно погрузилось в непроглядную, всеобъемлющую тьму, обрывающую первую, столь многообещающую и трагически короткую жизнь этой умной, но чрезмерно доверчивой девушки.
Эта смерть, произошедшая на глазах у сотен потрясённых свидетелей в самый разгар торжественного, счастливого празднования, ознаменовала собой не просто трагический конец одной человеческой жизни, но и начало значительно более сложной, растянувшейся на долгие годы истории — истории мести, справедливости и упорной борьбы за выживание, которую суждено было продолжить совершенно иной, значительно более мудрой и осторожной душе, пробудившейся спустя некоторое время в теле скромной провинциальной девушки, живущей в захолустном городе Цинхэ, готовой повторить тот же роковой жизненный путь, но на этот раз вооружённой горьким опытом и твёрдой решимостью не допустить повторения прошлой, трагической ошибки.