Господин Пэй, обрадованный неожиданным вниманием императрицы к своему скромному, обычно всеми забытому хозяйству, оказался проводником куда более ценным, чем Су Мяо могла рассчитывать поначалу: за долгие годы службы хранителем архива он изучил его устройство настолько досконально, что мог без труда отыскать нужный свиток среди тысяч других, руководствуясь не столько формальной описью, порядком составленной ещё несколько царствований назад и давно устаревшей, сколько собственной, выстроенной десятилетиями памятью о том, где и в какие годы хранились записи того или иного ведомства.
— Записи придворных лекарей времён императора Юнчжэна, — задумчиво произнёс он, выслушав аккуратно сформулированную, но осторожную просьбу Су Мяо, — хранятся в западном крыле, в третьем ряду стеллажей, если, конечно, их не переносили при последней большой описи лет двадцать назад. Многое из тех записей, к слову, попало под особый гриф — не уничтожено, но и не подлежит свободному изучению без личного разрешения хранителя или министра обрядов. Не могу сказать точно, что за этим кроется, но такое случается обычно с делами, которых предпочли не афишировать в своё время.
***
Эти слова, произнесённые без всякого умысла заинтересовать императрицу, лишь как обычное замечание опытного архивариуса, заставили сердце Су Мяо забиться чаще: гриф секретности на записях лекарей именно того периода, когда произошла трагедия отцеубийства и последовавшего изгнания принцессы Ань Ли, не мог быть простым совпадением. Стараясь не выдать волнения, она попросила господина Пэя показать ей именно эти, особо отмеченные записи, сославшись на то, что составляемое ею медицинское руководство для потомков должно охватывать все известные случаи врачебной практики при дворе, включая и те, что по каким-то причинам были в своё время сочтены неудобными для широкой огласки.
Господин Пэй, не усмотрев в этой просьбе ничего предосудительного — в конце концов, императрица уже получила общее дозволение императора на изучение архивных медицинских записей, — с готовностью проводил её к нужному стеллажу, где среди прочих документов действительно обнаружилась связка свитков, перевязанных особой, красной лентой, обозначавшей ограниченный доступ, и снабжённых пометкой чиновника минувших лет: «Хранить без права выдачи без личного разрешения министра обрядов либо императора».
***
Разрешение императора на изучение подобных материалов Су Мяо, по счастью, уже имела, полученное заранее в достаточно широкой формулировке, чтобы охватывать и эти, особо отмеченные записи, — обстоятельство, которое сам господин Пэй, скрупулёзно сверив формулировку императорского дозволения с требованиями описи, подтвердил без малейших колебаний, позволив Су Мяо наконец развернуть перед собой свитки, пролежавшие нетронутыми под грифом секретности не одно десятилетие.
Большая часть содержимого оказалась обычными, хотя и подробными записями о состоянии здоровья различных обитателей дворца в интересующий её период — записями, ценными скорее для полноты картины, чем содержащими прямые откровения. Но среди них обнаружился документ, заставивший Су Мяо на мгновение забыть о необходимости сохранять внешнее спокойствие: короткая, но крайне красноречивая запись о срочном вызове того самого лекаря — теперь уже под его прежним, мирским именем, ещё не смененным на монашеское, — в покои матери принцессы Ань Ли в ночь перед официальным объявлением об изгнании дочери, с пометкой о том, что вызов был сделан по личному распоряжению самого канцлера того времени, предшественника нынешнего Вэй Чжуна на этом посту.
***
— Странное дело, — заметила Су Мяо вслух, тщательно скрывая истинную степень своего волнения под маской обычной учёной заинтересованности, обращаясь к господину Пэю, стоявшему неподалёку и терпеливо ожидавшему, не понадобится ли императрице ещё какая-либо помощь. — Отчего лекаря вызывали среди ночи к покоям матери принцессы накануне столь важного объявления? Нет ли в архиве других записей, проливающих свет на этот визит?
Господин Пэй, задумавшись на мгновение, признался, что подобные вопросы выходят за пределы его обычной компетенции простого хранителя записей, но вызвался, из чистого научного любопытства старого архивариуса, поискать смежные документы того периода — распоряжения канцелярии, доклады дворцовой стражи, записи о перемещениях придворных лиц в те дни, — которые, возможно, помогут прояснить общую картину событий, окружавших столь загадочный ночной визит лекаря.
***
Поиски эти заняли ещё несколько дней, в течение которых Су Мяо, стараясь не привлекать излишнего внимания частыми визитами в архив, приходила туда под разными, тщательно продуманными предлогами — то якобы для сверки очередной детали медицинского руководства, то для изучения совершенно не связанных с истинной целью документов, дабы её интерес к архиву в целом не выглядел сосредоточенным исключительно на одном узком периоде истории двора. Осторожность эта, как показали дальнейшие события, оказалась отнюдь не излишней: старший евнух, соглядатай канцлера Вэй Чжуна, действительно заметил участившиеся визиты императрицы в архивное хранилище и незамедлительно доложил об этом своему покровителю, хотя и не смог сообщить ничего конкретного о содержании её изысканий, поскольку сам господин Пэй, свято чтивший неприкосновенность доверенной ему работы учёных посетителей, никогда не обсуждал с посторонними, какими именно документами интересовались те, кому он помогал.
Наконец, на пятый день поисков, господин Пэй принёс Су Мяо документ, значение которого превзошло все её прежние находки: доклад начальника ночной дворцовой стражи, дежурившего в ту самую ночь, о том, что канцлер того времени лично, в сопровождении лишь двух доверенных стражников, посетил покои матери принцессы незадолго до прибытия туда же вызванного лекаря, — визит, не отмеченный ни в одном официальном журнале приёма посетителей и объяснённый в скупом докладе стражника лишь туманной формулировкой о «делах государственной важности, не подлежащих дальнейшему разглашению».
***
Держа в руках эту находку, Су Мяо наконец поняла то, о чём прежде могла лишь смутно догадываться: изгнание принцессы Ань Ли не было спонтанным решением разгневанного отца, обнаружившего дочь свидетельницей его преступления, как гласила официальная, много лет пересказываемая версия событий, а было тщательно спланированной, заранее подготовленной операцией, в которой участвовал и сам канцлер того времени — операцией, венцом которой стал тот самый ложный медицинский отчёт о низком происхождении принцессы, призванный оправдать её изгнание в глазах двора и лишить всякой законной опоры для возможного будущего восстановления в правах.
— Значит, дело было не только в отцеубийстве, свидетельницей которого стала принцесса, — прошептала она себе под нос, забыв на мгновение об осторожности, которую неизменно соблюдала в присутствии посторонних, — а в куда более давнем и продуманном заговоре, метившем разом и против самой принцессы, и против её потомков, буде им однажды вздумается заявить свои права. Кем бы ни был тот канцлер, что распорядился этой ночью полвека назад, его расчёт был долгим — но не бесконечным, ибо истина, как оказалось, умеет ждать своего часа куда терпеливее любого заговорщика.