Обладание неопровержимыми доказательствами, к которым Су Мяо стремилась столь долго, принесло не столько облегчение, сколько новую, куда более тяжкую ответственность: правда, слишком долго остававшаяся погребённой, требовала теперь не просто оглашения, а тщательно продуманного пути к свету, способного восстановить справедливость, не разрушив при этом хрупкого равновесия, на котором держался мир при дворе вот уже несколько десятилетий. Несколько дней Су Мяо не решалась даже заговорить об этом с кем-либо, кроме преданной Сяо Тао, посвящённой во многие детали расследования, но не в его окончательный, самый деликатный итог, — ей нужно было время, чтобы самой осмыслить, как поступить с тем, что она наконец держала в руках.
Первой, с кем она решилась поделиться полнотой открывшейся истины, оставалась, разумеется, госпожа Инь, чья мудрость и трезвая проницательность не раз направляли её расследование в верное русло на протяжении всех этих долгих месяцев. Выслушав рассказ о содержимом свёртка, извлечённого из-под алтаря разорённого храма, и прочитав собственными глазами письмо принцессы, госпожа Инь долго молчала, прежде чем заговорить — молчание, красноречивее любых слов свидетельствовавшее о том, насколько глубоко тронула её эта история, услышанная теперь во всей своей полноте.
***
— Ты стоишь теперь перед выбором, дитя моё, который потяжелее многих прежних, — сказала она наконец, откладывая в сторону драгоценное письмо с той же осторожностью, с какой прикасалась бы к живому, хрупкому существу. — Есть три пути перед тобой, и каждый несёт свою цену. Можно представить доказательства открыто и немедленно, во всеуслышание перед всем двором, — путь, что восстановит справедливость быстрее всего, но неминуемо ударит по роду Ли-Чан со всей силой публичного разоблачения, что может толкнуть Ли Дэминя и его сторонников на отчаянные, непредсказуемые шаги, если им нечего будет терять от полного крушения репутации.
— Можно, — продолжала она, — обратиться к императору наедине, без публичной огласки, предоставив ему самому решить меру и способ восстановления справедливости, — путь более осторожный, но требующий полного доверия к тому, как твой муж распорядится этим знанием, и риска, что дело, не преданное огласке, может быть замято ради сохранения видимого спокойствия при дворе, каким бы несправедливым это ни казалось тебе самой.
***
— А третий путь? — спросила Су Мяо, внимательно вслушиваясь в каждое слово старшей подруги, чей многолетний опыт придворной жизни она давно научилась ценить не менее собственной проницательности.
— Третий путь, — ответила госпожа Инь после недолгого раздумья, — самый медленный, но, быть может, самый надёжный: сначала тайно предупредить императора о готовящемся раскрытии, дав ему время самому решить, как поступить с родом Ли-Чан без публичного скандала, способного пошатнуть доверие к самому трону, а уже затем, когда почва будет подготовлена, представить доказательства перед узким кругом самых доверенных сановников — достаточным, чтобы правда обрела законную силу, но не настолько широким, чтобы превратить это дело в оружие для новых придворных распрей.
Эта мысль, взвешенная и продуманная с той же осторожностью, что определяла все решения Су Мяо на протяжении её долгого пути через две жизни, показалась ей наиболее разумной, хотя и требующей немалого терпения — качества, которого, впрочем, у неё, прошедшей ради этой правды через десятилетия ожидания в буквальном смысле слова, было предостаточно.
***
— Но прежде чем я предстану перед мужем с этим знанием, — сказала она задумчиво, — мне нужно понять ещё одно: как поступить с самим Ли Дэминем. Он, судя по всему, унаследовал не только фамильную гордость своего рода, но и, вероятно, часть той давней тайны, которую его предки скрывали полвека. Виновен ли он сам в чём-либо, или же лишь невольный хранитель чужого, доставшегося ему по наследству греха?
— Это, дитя моё, — ответила госпожа Инь со свойственной ей трезвой рассудительностью, — тебе, возможно, стоит выяснить прежде, чем принимать окончательное решение о судьбе всего рода Ли-Чан. Если Ли Дэминь сам продолжает деятельно участвовать в сокрытии правды или, хуже того, в новых интригах вроде тех подозрительных хищений на военных складах, о которых ты рассказывала мне прежде, справедливость требует, чтобы он ответил за собственные, а не только унаследованные грехи. Но если он лишь несёт, подобно многим детям, бремя вины своих предков, не желая сам никому зла, быть может, милосердие послужит делу справедливости лучше, чем безжалостное возмездие.
***
Этот разговор определил дальнейший план действий Су Мяо: прежде чем раскрывать правду императору, ей предстояло выяснить истинную степень причастности самого Ли Дэминя к продолжающимся интригам — задачу, для которой она решила вновь обратиться за помощью к Юэ Фэю и его верному человеку Дуань Фу, чьё расследование связи между храмом близ дома Ли Дэминя, чиновником Ду Хэном и делами военного снабжения так и осталось не доведённым до конца в разгар поисков документов принцессы.
— Мне нужно узнать наверняка, — написала она в очередном осторожном письме Юэ Фэю, — связан ли нынешний глава рода Ли-Чан с чем-либо, помимо унаследованной фамильной тайны. Если Ду Хэн и хищения на военных складах западного округа действительно как-то связаны с домом Ли-Чан, это меняет всю меру ответственности, которую Ли Дэминь должен будет понести, — и мне нужно знать правду об этом прежде, чем я предстану с окончательным решением перед императором.
Юэ Фэй, получив это письмо, немедленно вызвал к себе верного Дуань Фу, чтобы возобновить прерванное расследование связей загадочного храма и чиновника Ду Хэна с куда большей настойчивостью и вниманием к деталям, чем прежде, — понимая, что от результатов этого последнего расследования теперь зависит не только судьба одного придворного рода, но и, возможно, характер самого решения, которое Су Мяо предстояло представить своему мужу-императору в самом скором времени.