Пока Чжоу Юй продолжал собирать доказательства систематической коррупции в экзаменационной системе, Су Мяо решила лично, хотя и с соблюдением привычной осторожности, познакомиться с одним из наиболее ярких примеров этой несправедливости — молодым учёным Линем, чья блестящая, но незаслуженно отвергнутая работа впервые привлекла внимание Чжоу Юя к масштабу манипуляций. Встреча эта была устроена под благовидным предлогом покровительства талантливым, но обедневшим студентам — деятельности, которой Су Мяо занималась открыто на протяжении многих лет и которая не могла вызвать ни малейших подозрений в связи с истинной целью её интереса к судьбе этого конкретного молодого человека.
Линь Босэнь, как оказалось его полное имя, происходил из семьи мелкого землевладельца в отдалённой южной провинции — семьи достаточно образованной, чтобы дать сыну достойное начальное обучение, но недостаточно состоятельной или влиятельной, чтобы обеспечить ему покровительство, способное защитить от произвола недобросовестных экзаменаторов. Молодой человек, приглашённый во дворец под видом обсуждения возможного покровительства его дальнейшему обучению, держался с той смесью почтительности и сдержанного, хотя и тщательно скрываемого отчаяния, что свойственна людям, чьи законные надежды были грубо и незаслуженно растоптаны системой, которой они всецело доверяли.
***
— Ваше величество оказывает мне большую честь своим вниманием, — сказал он, когда Су Мяо, отпустив лишних слуг, начала разговор с ним в куда более неформальной, доверительной манере, чем предполагал официальный характер их встречи, — хотя, признаюсь честно, после недавней неудачи на экзамене я почти утратил веру в то, что усердный труд и подлинные знания способны привести к успеху в этом мире, где, как я начинаю подозревать, связи и происхождение значат куда больше, чем истинные заслуги.
— Расскажите мне откровенно, молодой человек, — сказала Су Мяо, внимательно наблюдая за его реакцией, — что вы сами думаете о причинах своей неудачи? Считаете ли вы, что ваша работа действительно заслуживала того низкого балла, что вам присвоили, или же подозреваете нечто иное?
***
Линь Босэнь долго колебался, прежде чем ответить, — колебание, вполне объяснимое для человека, воспитанного в уважении к системе, частью которой были и сами экзаменаторы, критиковать решения которых открыто считалось при дворе делом крайне неблагоразумным для молодого, ещё не утвердившегося в своём положении учёного.
— Простите мою дерзость, ваше величество, — сказал он наконец, решившись на откровенность, — но я действительно не понимаю, чем моя интерпретация классического текста заслужила подобную критику. Я обсуждал свою работу впоследствии с несколькими уважаемыми наставниками, включая одного из преподавателей столичной академии, чьё имя я не решаюсь называть, дабы не навлечь на него неудовольствие вышестоящих, и все они в один голос уверяли меня, что моя интерпретация полностью укладывается в рамки допустимой классической традиции, а критика экзаменатора представляется им излишне придирчивой, если не сказать нарочитой.
***
Это последнее замечание — о наставнике, чьё имя молодой человек не решался называть, — заставило Су Мяо мысленно улыбнуться с невольным облегчением: судя по описанию, речь шла именно о Чжоу Юе, чья осторожная поддержка обиженного судьбой студента, судя по всему, оказалась куда более прямой и личной, чем он сам признавался тестю с тёщей во время их официальных обсуждений расследования.
— Позвольте задать вам ещё один вопрос, молодой человек, — продолжила она, аккуратно направляя разговор к сведениям, представлявшим для неё наибольший интерес, — не приходилось ли вам слышать о судьбе других студентов, столкнувшихся со схожей, необъяснимой чередой неудач на недавних экзаменах? Порой в подобных бедах утешение находят именно в осознании того, что несправедливость эта не была направлена лично против нас, а является частью более широкой, к сожалению, проблемы.
***
Линь Босэнь, воодушевлённый неожиданной откровенностью и сочувствием со стороны самой императрицы, поделился ещё несколькими именами знакомых ему по академическим кругам молодых людей, столкнувшихся со схожей несправедливостью, — сведения, которые, сопоставленные впоследствии с уже собранными Чжоу Юем данными, значительно расширили картину систематической коррупции, охватывавшей, судя по всему, куда более широкий круг пострадавших, чем предполагалось изначально.
— Благодарю вас за откровенность, молодой человек, — сказала Су Мяо в завершение их беседы, — и обещаю вам, что ваша история, как и истории прочих несправедливо обиженных студентов, не останется без внимания. А пока, в знак признания подлинных заслуг, которые я лично, ознакомившись с вашей работой через доверенных учёных советников, нахожу весьма впечатляющими, я предлагаю вам место в моей собственной свите учёных советников по делам торговли и снабжения — должность, не требующая прохождения официального экзамена, но дающая достаточно возможностей для применения вашего очевидного таланта на благо империи, пока справедливость в отношении экзаменационной системы не будет полностью восстановлена.
Этот жест, продиктованный не только стремлением восстановить справедливость для одного конкретного, незаслуженно обиженного молодого человека, но и практическим расчётом обеспечить себе ещё одного благодарного, преданного делу справедливости союзника из числа пострадавших от махинаций Вэй Чжуна, стал первым из нескольких подобных решений, что Су Мяо приняла в последующие недели, постепенно собирая вокруг себя небольшой, но растущий круг молодых, талантливых людей, чья личная история несправедливости делала их особенно надёжными и мотивированными союзниками в продолжающейся борьбе против коррупции, разъедающей самые основы имперской системы образования и государственной службы.