Кухня империи, подобно одежде, служила зеркалом социального положения: то, что подавалось к императорскому столу, отличалось от крестьянской трапезы не только количеством и редкостью блюд, но и самой философией приготовления пищи, которую придворные повара впитывали годами обучения наравне с самыми учёными лекарями. Императорская кухня подчинялась особому ведомству при министерстве двора и делилась на несколько отделений: отделение мясных блюд, отделение выпечки и сладостей, отделение напитков и, что было немаловажно после трагедии первой свадьбы Ли Хэна, отдельное, крайне засекреченное отделение проверки пищи на яды, где каждое блюдо перед подачей на императорский стол пробовал специально обученный дегустатор.
Обычная трапеза при дворе состояла из нескольких десятков блюд одновременно, большая часть которых подавалась скорее для демонстрации богатства и щедрости правителя, чем для действительного употребления в пищу: остатки императорского стола традиционно раздавались слугам и охране, а порой отправлялись как знак особой милости придворным, впавшим в немилость меньше других — жест, значивший при дворе куда больше, чем простое угощение.
***
В противоположность этому изобилию, крестьянская кухня провинции Цинхэ, знакомая Су Мяо по её второй жизни, строилась на куда более скромной, но от того не менее продуманной основе: рис или просо в качестве главного блюда, дополненные небольшим количеством овощей с собственного огорода, соевым соусом собственного приготовления и, в особо урожайные годы, скромным куском свинины по праздникам. Мясо в обычные дни оставалось редкостью даже для семей среднего достатка, вроде семьи Су, и подавалось в основном по случаю свадеб, похорон или больших сезонных праздников.
Тётушка Чэнь, приютившая юную Су Мяо в трудные месяцы её второй жизни, славилась среди соседей особым умением готовить из самых простых, дешёвых продуктов блюда, казавшиеся куда более сытными и вкусными, чем позволяли скромные средства её семьи: секрет заключался не в дорогих приправах, которых у неё попросту не было, а в терпеливом, многочасовом томлении бульонов и умении сочетать немногие доступные травы так, чтобы подчеркнуть вкус самого простого блюда.
***
Именно эти навыки, вынесенные Су Мяо из провинциальной жизни, впоследствии не раз удивляли придворных поваров, привыкших мыслить категориями редкости и дороговизны ингредиентов, а не искусства их сочетания: однажды, во время особенно суровой зимы, когда снабжение столицы редкими южными продуктами задержалось из-за снежных заносов на дорогах, именно Су Мяо предложила поварам несколько простых, провинциальных по происхождению рецептов, позволивших разнообразить императорский стол без использования недоступных в тот момент деликатесов — поступок, который, при всей своей скромности, заслужил ей неожиданную благодарность самого императора, уставшего от однообразия зимнего меню.
Региональная кухня южных провинций, куда вела торговая сеть Су Мяо, отличалась от северной куда более широким использованием риса вместо пшеницы и проса, обилием морепродуктов вдоль побережья и приправ, привезённых торговым флотом с островов Пряностей — тех самых, что охранял конвойный флот, о котором рассказывал старый генерал Хэ Чжун внуку Ли Мину. Именно благодаря этой торговле южные пряности, некогда доступные лишь самым богатым домам столицы, к концу правления Су Мяо заметно подешевели и стали появляться на столах куда более широкого круга подданных, чем прежде.
***
Чаепитие занимало в придворном и общественном этикете особое, почти ритуальное место: угощение гостя чаем определённого сорта и определённым образом заваренным несло скрытый смысл, понятный посвящённым не хуже языка одежды, о котором рассказывалось прежде. Поднесение чая старшему по рангу или возрасту в знак почтения, отказ разделить чаепитие как знак немилости или разрыва отношений, особый ритуал извинения через чай, который младший подносил старшему после проступка, — все эти тонкости составляли целую систему негласного общения, не менее важную при дворе, чем прямые слова.
Именно через ритуал чаепития госпожа Инь однажды дала понять юной Су Мяо о своём окончательном доверии: пригласив её на чаепитие не в общем зале, а в собственных покоях, куда допускались лишь самые близкие люди, и лично заварив редкий сорт чая, обычно приберегаемый для самых почётных гостей, — жест, который любой, знакомый с придворным этикетом, немедленно распознал бы как открытое признание новой наложницы равной себе по положению доверия, хотя формально их ранги оставались далеко не равны.
***
Кулинарные традиции праздников, о которых уже говорилось ранее — лунные пряники в праздник середины осени, рисовые клёцки цзунцзы в праздник драконьих лодок, — служили не просто вкусным дополнением к торжеству, а важной частью самого ритуала, связывавшей едящего с многими поколениями предков, отмечавших те же праздники теми же блюдами на протяжении столетий. Именно эта неизменность вкуса праздничных блюд, как однажды заметила сама Су Мяо в разговоре с дочерью Ань Хуэй, служила своего рода якорем памяти, соединяющим прошлое с настоящим прочнее любых письменных летописей: даже утратив память о конкретных событиях минувших лет, человек, откусивший знакомый с детства лунный пряник, немедленно вспоминал вкус материнской кухни и связанное с ним чувство дома.
Рынки провинциальных городов, подобные тому, что она знала по своей второй жизни в Цинхэ, служили не просто местом торговли продуктами, но и своеобразным барометром благополучия целого уезда: опытный наблюдатель, вроде самой Су Мяо, мог по ценам на обычные продукты — соль, масло, зерно — безошибочно определить, насколько хорошо идут дела у местных крестьян в этом году, задолго до того, как официальные отчёты об урожае достигнут столичных чиновников.
***
— Хорошая кухня, — сказал однажды старый министр Тан, разделяя с Су Мяо скромную трапезу из простых, провинциальных блюд, которые она сама распорядилась приготовить в память о годах, проведённых во второй, бедной жизни, — начинается не с редкости продукта, а с уважения к нему: уважения к труду крестьянина, вырастившего рис, к терпению повара, томившего бульон часами, и к тем, кто в конце концов сядет за стол разделить эту пищу. Забудь об этом уважении — и самые дорогие деликатесы превратятся в пустое тщеславие, недостойное даже самого скромного крестьянского обеда.
Эти слова, простые на первый взгляд, отражали ту же философию, что определяла и все прочие реформы Су Мяо на протяжении её долгого правления: подлинное величие империи измерялось не роскошью императорского стола, а сытостью и достоинством самого последнего крестьянина в самой отдалённой провинции — истину, которую она усвоила не из учёных трактатов, а из собственного, прожитого дважды опыта жизни то в роскоши дворца, то в скромности провинциального дома.