Арест Ду Хэна был произведён на рассвете следующего же дня, с той стремительностью и секретностью, что не оставляла ни малейшего шанса на утечку сведений через дворцовые каналы, которыми, как теперь было известно, продолжал пользоваться дом Ли-Чан. Цензорское ведомство, получившее приказ от самого императора без объяснения истинных причин, помимо необходимости расследовать конкретные, уже собранные Дуань Фу свидетельства о хищениях, направило к дому чиновника отряд стражи ещё до того, как первые лучи солнца успели осветить кровли столичных домов, — час, выбранный намеренно, чтобы застать подозреваемого врасплох, не давшего ему времени ни уничтожить возможные улики, ни предупредить сообщников.
Сам Ду Хэн, разбуженный грохотом в дверь собственного, слишком роскошного для его официального жалованья дома, поначалу пытался отрицать все обвинения с негодованием оскорблённой невинности, но при виде собранных цензорами доказательств — записей поставщика зерна о «щедрых благодарностях», подтверждённых свидетельскими показаниями нескольких перепуганных перспективой собственного наказания соучастников, — быстро сломался, начав давать показания в надежде смягчить неминуемое суровое наказание за счёт полноты и искренности своего раскаяния.
***
Показания Ду Хэна, данные цензорам в первые же часы после ареста, подтвердили самые серьёзные подозрения относительно роли Ли Дэминя в этом деле: по словам разоблачённого чиновника, именно глава рода Ли-Чан на протяжении нескольких лет служил тем самым покровителем, что обеспечивал прикрытие хищений через свои связи в министерстве обрядов, а взамен получал щедрую долю от незаконной прибыли, которую тратил, по его собственным словам, «на поддержание достойного положения рода, некогда несправедливо обойдённого судьбой».
— Он говорил мне, — показывал Ду Хэн цензорам, стремясь переложить как можно большую часть вины на своего покровителя, — что его семья давно уже заслуживает большего, чем скромное положение, доставшееся ей после несправедливого отстранения от трона несколько поколений назад, и что подобные, как он выражался, «маленькие исправления судьбы» — не преступление, а лишь восстановление справедливости, украденной когда-то у его предков теми, кто ныне восседает на престоле.
***
Эти слова, переданные Су Мяо через цензорское ведомство с прежней тщательностью, с какой прежде передавались все прочие сведения расследования, наконец объяснили ей истинную психологическую подоплёку действий современного главы рода Ли-Чан: Ли Дэминь, судя по всему, унаследовал от предков не только фамильную гордость, но и глубоко укоренившееся, тщательно скрываемое под маской кроткой учёности убеждение в собственном праве на восстановление некой «исторической справедливости» — убеждение, которое он, в отличие от своих менее решительных предшественников, счёл возможным подкреплять не просто выжидательным терпением, а активным, хотя и осторожным участием в противозаконных схемах обогащения.
— Как это похоже, — заметила Су Мяо в разговоре с госпожой Инь, узнав об этих показаниях, — на историю самого канцлера Вэй Чжуна, чьё детство в бедности породило столь же непоколебимое, хотя и совершенно иного рода убеждение в собственном праве на власть любой ценой. Быть может, самые опасные заговорщики рождаются не из природной злобы, а из унаследованной или пережитой в детстве обиды, которую человек со временем превращает в оправдание собственных, всё более далеко заходящих преступлений.
***
Арест Ли Дэминя последовал спустя всего два дня после ареста Ду Хэна — срок, потребовавшийся цензорскому ведомству для сбора достаточных дополнительных доказательств, включая обыск в доме подозреваемого, обнаруживший тайную переписку с Ду Хэном, зашифрованную, хотя и не настолько искусно, чтобы устоять перед опытными дешифровщиками министерства наказаний, годами практиковавшимися в разгадывании подобных уловок нечестных чиновников. Переписка эта не только подтвердила прямое соучастие Ли Дэминя в хищениях, но и, к удивлению самой Су Мяо, содержала несколько косвенных упоминаний о «старом деле», которое, по словам самого Ли Дэминя в одном из писем, «не следует ворошить, если императрица продолжит свои архивные изыскания», — прямое свидетельство того, что глава рода Ли-Чан на протяжении последних месяцев прекрасно осознавал истинную природу интереса Су Мяо к истории его семьи и принимал определённые, хотя и не доведённые до конца, меры предосторожности против возможного разоблачения.
При аресте Ли Дэминь, в отличие от Ду Хэна, не пытался ни отрицать очевидное, ни искать снисхождения через полноту раскаяния, а встретил цензоров с той же тихой, почти отрешённой покорностью, что производила при дворе впечатление кроткой учёности, — покорностью, которая теперь, в свете всех открывшихся обстоятельств, представлялась Су Мяо не столько подлинным смирением, сколько тщательно отработанной за долгие годы маской человека, давно смирившегося с тем, что рано или поздно придётся держать ответ за грехи если не собственные, то унаследованные от предков, и предпочитавшего встретить этот час с показным достоинством, а не унизительными попытками оправдания.
***
— Я знал, что этот день когда-нибудь настанет, — сказал он, по свидетельству присутствовавшего при аресте цензора, не пытаясь бежать или сопротивляться страже. — Мой прадед некогда предупреждал наследников рода, что сделка, заключённая им с канцлером Хэ полвека назад, рано или поздно потребует расплаты, и что расплата эта, вероятно, падёт не на него самого, а на кого-то из последующих поколений, вынужденного нести бремя давнего греха. Не думал я, впрочем, что мне самому доведётся не просто унаследовать эту вину, но и приумножить её собственными, вполне сознательными преступлениями, поддавшись всё той же застарелой обиде, что снедала мой род на протяжении стольких поколений.
Эти последние слова, переданные Су Мяо вместе с прочими материалами расследования, вызвали у неё сложное, неоднозначное чувство: облегчение от того, что дело наконец близилось к своему справедливому завершению, соседствовало с невольным сочувствием к человеку, ставшему в конечном счёте не столько злодеем по природе, сколько жертвой собственной, унаследованной от предков неспособности освободиться от груза старой, давно уже утратившей всякий смысл обиды, — чувство, которое она, впрочем, не позволила себе задерживать надолго, помня о реальном вреде, что действия Ли Дэминя нанесли снабжению пограничных войск и, следовательно, самой безопасности империи.