Канцлер Вэй Чжун, стоявший в тот торжественный день среди прочих высших сановников на своём привычном, почётном месте недалеко от трона, слушал откровения императора с тем же внешним, непроницаемым спокойствием, что отличало его на протяжении всей долгой придворной карьеры, — спокойствием, за которым, однако, скрывалась стремительная, лихорадочная работа мысли, пытавшейся оценить, какую опасность или, напротив, какую выгоду может нести для него самого это неожиданное разоблачение полувековой давности заговора.
Первой его мыслью, стоило прозвучать имени рода Ли-Чан, было облегчение от того, что собственная его фигура в этом деле нигде не была упомянута: заговор, раскрытый императором, касался предшественника на посту канцлера, а не его самого, и связь с родом Ли-Чан, если таковая вообще существовала в его собственной, куда более поздней карьере, оставалась, по всей видимости, никак не затронутой нынешним расследованием.
***
Однако вслед за этим первым, облегчённым вздохом пришла куда более тревожная мысль, заставившая канцлера внутренне похолодеть под маской внешнего спокойствия: если императрица Су сумела в одиночку, без всякой поддержки со стороны официального следственного аппарата, распутать заговор полувековой давности, спрятанный так тщательно, что о нём не подозревал даже он сам, многолетний, искушённый в дворцовых интригах канцлер, — какие ещё тайны, возможно, куда более близкие к его собственным делам, способна раскрыть эта женщина, чей ум он долгие годы недооценивал, считая её лишь удачливой в торговых делах наложницей, не представляющей серьёзной угрозы его собственному положению?
— Она куда опаснее, чем я полагал прежде, — прошептал он себе под нос, стараясь, впрочем, сохранять внешнее выражение почтительного внимания к продолжающейся церемонии, — и отныне мне придётся действовать с удвоенной осторожностью во всех делах, к которым она может проявить хотя бы малейший интерес.
***
Эта внутренняя тревога канцлера, впрочем, никак не отразилась на его внешнем поведении в оставшиеся часы церемонии: он одним из первых среди высших сановников выразил официальные поздравления императрице по случаю восстановления справедливости для памяти её прославленной прабабки, произнеся положенные по этикету слова с той безукоризненной, отработанной годами придворной практики учтивостью, что делала невозможным для стороннего наблюдателя различить истинные чувства, скрывающиеся за этой безупречной маской.
— Позвольте выразить вам, ваше величество, — сказал он, склонившись в почтительном поклоне перед Су Мяо после завершения официальной части церемонии, — моё искреннее восхищение той настойчивостью и мудростью, с которой вы восстановили справедливость для памяти вашей досточтимой прабабки. Двор, без сомнения, отныне будет взирать на вас с ещё большим уважением, чем прежде, — уважением, вполне заслуженным столь выдающимся проявлением дочерней преданности и государственной мудрости.
***
Су Мяо, принимая эти поздравления с той же безупречной учтивостью, что предписывал этикет подобного случая, тем не менее не могла не отметить про себя лёгкую, едва уловимую перемену в поведении канцлера — перемену, незаметную для большинства присутствующих, но безошибочно узнаваемую для человека, годами изучавшего тончайшие нюансы придворного притворства: за привычной невозмутимостью Вэй Чжуна теперь скрывалась настороженность, куда более острая, чем прежде, — настороженность человека, внезапно осознавшего, что противник, которого он долгие годы недооценивал, оказался куда опаснее, чем он мог предположить.
— Благодарю вас, господин канцлер, — ответила она с той же ровной учтивостью, — за ваши добрые слова. Уверена, что дело справедливости, восстановленной сегодня, послужит напоминанием всем нам о том, что даже самые тщательно скрываемые тайны рано или поздно находят путь к свету, сколько бы десятилетий ни прошло с момента их сокрытия, — слова, произнесённые с виду как обычная сентенция по случаю торжества, но содержавшие, как прекрасно понимали оба собеседника, куда более прямой, личный подтекст, адресованный именно ему.
***
Этот безмолвный, завуалированный в форму учтивых фраз обмен предупреждениями между двумя самыми проницательными умами при дворе не прошёл незамеченным и для наблюдательной госпожи Инь, стоявшей неподалёку и внимательно следившей за этой короткой, но многозначительной беседой.
— Он теперь боится тебя куда сильнее, чем прежде, дитя моё, — заметила она позже, когда обе женщины остались наедине в перерыве между продолжающимися торжествами. — А испуганный противник, обладающий властью канцлера, способен на куда более опасные, отчаянные шаги, чем прежде уверенный в своей безнаказанности. Тебе следует быть готовой к тому, что Вэй Чжун, осознав истинную меру твоей проницательности, отныне удвоит собственную осторожность в сокрытии любых своих неблаговидных дел, — а значит, и тебе придётся удвоить бдительность, если ты намерена и впредь противостоять его растущему при дворе влиянию.
Су Мяо, выслушав это предостережение с полным пониманием заключённой в нём правды, кивнула с той же спокойной решимостью, что вела её через все испытания долгого пути восстановления справедливости для памяти принцессы Ань Ли:
— Пусть боится, госпожа Инь. Страх, порождённый осознанием собственной уязвимости, порой служит лучшим сдерживающим фактором, чем открытая конфронтация. А что до моей бдительности — она никогда не ослабевала на протяжении всех этих лет и не ослабнет впредь, покуда угроза, что представляет собой этот человек для истинного благополучия империи, остаётся нерешённой окончательно.