Пока расследование связей Ли Дэминя и загадочного чиновника военного министерства Ду Хэна продолжалось с прежней осторожностью, судьба преподнесла Су Мяо неожиданный поворот с совершенно иной стороны: письмо из родного уезда Цинхэ, доставленное через её торговую сеть, содержало весть, взволновавшую её едва ли не сильнее всех прежних архивных находок, — тётушка Чэнь, та самая добрая женщина, приютившая юную Су Мяо в первые, самые трудные месяцы её второй жизни, серьёзно занемогла и, чувствуя приближение конца, просила передать своей воспитаннице некую вещь, хранимую ею много лет и, по её собственным словам, «слишком важную, чтобы унести с собой в могилу, не передав в верные руки».
Су Мяо, получив это известие, не колебалась ни минуты: несмотря на всю деликатность и опасность продолжающегося расследования дела принцессы Ань Ли, она немедленно распорядилась о срочном, хотя и максимально незаметном путешествии в родной уезд — благо предлог для подобной поездки, забота о здоровье пожилой благодетельницы семьи, не мог вызвать ни малейших подозрений даже у самого канцлера Вэй Чжуна, давно привыкшего к её щедрой заботе о простых людях родной провинции.
***
Дорога в Цинхэ, знакомая ей по обеим прожитым жизням, показалась Су Мяо на этот раз особенно долгой, наполненной тревожным нетерпением, какого она не позволяла себе испытывать даже во время самых напряжённых моментов дворцовых интриг. Тётушка Чэнь, встретившая её уже сильно ослабевшей, но сохранившей ясность ума до последних дней, приняла свою некогда приёмную воспитанницу с той же простой, безусловной теплотой, что и много лет назад, когда юная девушка, ещё не привыкшая к чужому телу и чужой судьбе, впервые переступила порог её скромного дома.
— Я знала, что ты особенная девочка, ещё с той самой первой зимы, — сказала тётушка Чэнь слабым, но не лишённым прежней твёрдости голосом, пока Су Мяо сидела у её постели, держа старуху за руку. — Не только потому, что ты вдруг стала считать быстрее любого уездного счетовода, хотя и это было довольно странно для прежде тихой девочки. Дело в другом: однажды, вскоре после твоего выздоровления от той загадочной болезни, ты во сне говорила слова на языке, каким при дворе, должно быть, разговаривают знатные особы, — слова, каких простая деревенская девушка знать никак не могла.
***
Это откровение, произнесённое старухой без всякого умысла напугать или удивить, а лишь как давно хранимое, наконец созревшее для признания наблюдение, заставило Су Мяо внутренне похолодеть: она никогда прежде не подозревала, что тётушка Чэнь могла хоть краем уха уловить нечто из её прошлой, столичной жизни в те смутные, беспамятные месяцы после перерождения. Но продолжение рассказа старухи оказалось ещё более неожиданным, отведя разговор в сторону, которую Су Мяо никак не могла предвидеть.
— Я не рассказывала об этом никому, даже собственным детям, — продолжала тётушка Чэнь, — потому что боялась не за себя, а за тебя саму: в те смутные месяцы по уезду ходили слухи о некоем указе из столицы, разыскивающем девушку с необычными способностями к счёту, якобы сбежавшую из знатного дома при загадочных обстоятельствах. Я тогда предположила, страшась худшего, что тебя, возможно, разыскивают именно поэтому, и решила молчать о твоих странностях, дабы не навлечь беды на невинную девочку, кем бы она ни была в действительности.
***
Услышав об этом давнем, полузабытом слухе, Су Мяо мгновенно насторожилась: указ, разыскивающий девушку со способностями к счёту, появившийся примерно в то же время, когда она сама пробудилась в новом теле, — не мог ли он быть связан с делом принцессы Ань Ли, а не с её собственным перерождением, как она поначалу предположила? Мать принцессы, если верить найденным ранее документам, славилась некогда своей учёностью и способностью к точным расчётам — качеством достаточно редким для женщины того времени, чтобы о нём могли ходить легенды среди простого народа, искажённые за десятилетия пересказов в нечто похожее на нынешний слух о загадочной беглянке.
— Тётушка, — спросила она осторожно, стараясь не выдать истинного значения этого вопроса, — не помните ли вы, откуда именно происходил этот слух и кто именно, по словам людей, разыскивал ту девушку из указа?
Тётушка Чэнь, задумавшись, порылась в памяти дольше обычного, прежде чем ответить, но затем произнесла слова, ради которых, как оказалось, и было затеяно всё это долгое, трудное для умирающей старухи путешествие памяти в прошлое:
***
— Указ этот, если память меня не подводит на старости лет, шёл не из самой столицы напрямую, а через западную провинцию, — сказала она, — и разыскивал, как говорили тогда, не саму беглянку, а некий документ или предмет, якобы унесённый ею при бегстве. Я запомнила это так хорошо, дитя моё, потому что именно тогда, вскоре после появления этого слуха, к нашему соседу, старому ростовщику Вэню, приходил некий незнакомый человек, расспрашивавший о девушках, недавно прибывших в уезд при странных обстоятельствах, — человек, которого Вэнь впоследствии, за чаркой вина, описывал соседям как чиновника не из нашей, а из куда более отдалённой западной провинции.
Именно в этот момент, роясь под подушкой ослабевшей рукой, тётушка Чэнь извлекла ту самую вещь, ради передачи которой и вызвала свою воспитанницу в столь трудный для себя час: небольшой, потемневший от времени медный жетон с полустёртым изображением, оставленный, по её словам, тем самым таинственным незнакомцем на постоялом дворе, где он останавливался проездом, и подобранный много лет назад её собственным покойным мужем, торговавшим тогда постоем для проезжающих чиновников, — жетон, который старуха хранила все эти годы безо всякой определённой причины, лишь смутно чувствуя, что вещица эта однажды может оказаться важной.
***
— Возьми это, дитя моё, — сказала тётушка Чэнь, вкладывая потемневший жетон в ладонь Су Мяо слабеющими, но по-прежнему тёплыми пальцами. — Не знаю, что он означает и зачем я хранила его столько лет, но сердце подсказывало мне, что рано или поздно он окажется в нужных руках. Ты всегда была девочкой, для которой предназначено нечто большее, чем скромная судьба нашего уезда, — я поняла это ещё в ту первую зиму, хотя и не могла тогда объяснить, откуда взялась эта уверенность.
Изучив жетон уже позже, при свете свечи в отведённой ей на ночь комнате, Су Мяо с бьющимся сердцем узнала на полустёртом изображении тот же самый узор, что видела прежде на нефритовой печати канцлера Хэ Юнфэна, — узор, принадлежавший клану Ли, — но с одним существенным отличием: рядом с фамильным узором на медном жетоне отчётливо угадывался ещё один, куда менее известный ей знак, который, как она подозревала, мог послужить ключом к разгадке того, какая именно ветвь обширного клана Ли — та ли, что вела к дому Ли-Чан, или, возможно, какая-то иная, доселе ей вовсе не известная — стояла за организацией слежки в её родной провинции полвека назад, в те самые дни, когда изгнанная принцесса Ань Ли, если верна была догадка Су Мяо, возможно, пыталась укрыться именно в этих скромных, невзрачных землях, прежде чем окончательно исчезнуть из виду официальных хроник империи.