Последняя ночь в родном доме прошла для Су Мяо на удивление спокойно — куда спокойнее, чем она предполагала, обдумывая грядущий отъезд и всё, что ему предшествовало. После ухода Юэ она ещё долго сидела при свете масляной лампы, пересматривая составленные листы с именами и планами, но постепенно усталость непривычного, хрупкого тела взяла своё, и сон пришёл незаметно, без сновидений о красных свадебных покрывалах и горьком вкусе отравленного вина.
Рассвет застал её уже одетой и собранной — насколько позволяли скромные пожитки третьей дочери обедневшего рода. Лю Ма помогала укладывать немногочисленные вещи в простой дорожный сундук: пару смен одежды, кое-какие мелкие украшения, оставшиеся от покойной бабушки, и — по личной, тщательно скрытой от посторонних глаз просьбе самой Су Мяо — небольшую шкатулку с письменными принадлежностями и несколькими книгами по классической поэзии, которые, по мнению окружающих, должны были продемонстрировать хотя бы минимальную образованность новой наложницы, но на деле были важны Су Мяо совсем по другой причине: грамотность и начитанность, тщательно скрываемые за скромной внешностью, могли стать неожиданным оружием там, где никто не ожидал встретить подобный уровень образования у забытой всеми провинциальной девушки.
— Госпожа третья, — тихо произнесла Лю Ма, закрывая крышку сундука, — позвольте мне сказать одну вещь, прежде чем вы уедете.
— Говори, Лю Ма.
— Я служу этому дому уже больше двадцати лет, — старая служанка отвела взгляд, явно борясь с непривычным волнением. — Я видела, как растут все три дочери рода Су, и признаюсь честно: я никогда особо не выделяла вас среди сестёр. Вы всегда казались мне слишком тихой, слишком незаметной, чтобы привлекать особое внимание. Но эти последние три дня… вы изменились так, что я с трудом узнаю прежнюю госпожу третью. И, при всей моей растерянности от этой перемены, я хочу сказать вам одно: берегите себя там, во дворце. Что бы ни привело к этой перемене — не теряйте её. Мне кажется, именно эта новая сторона вашей натуры поможет вам выжить там, куда мы, простые люди, даже заглянуть не смеем.
Су Мяо, растроганная этими неожиданно искренними словами больше, чем хотела показать, лишь молча кивнула, коротко сжав руку старой служанки в знак благодарности. Слов не требовалось — да и подходящих слов, способных выразить всю сложность её нынешнего положения, попросту не существовало.
Императорский паланкин прибыл к дому Су ровно с рассветом — простой, без излишней роскоши, как и полагалось для перевозки наложницы четвёртого, самого низшего ранга. Никаких шёлковых лент, никакой пышной, торжественной процессии, положенной невестам более высокого положения. Только два десятка стражников в форменных одеждах дворцовой охраны, равнодушный распорядитель с длинным списком имён отобранных девушек и старая нянька-провожатая из дворцового ведомства, которой, судя по всему, было совершенно неинтересно, кого именно она сегодня везёт в числе прочих — очередная безвестная провинциальная барышня среди десятков таких же, ежегодно доставляемых во дворец согласно императорскому указу.
Мать вышла проститься первой — сухо, формально, с тем видом, каким обычно прощаются с давно списанной со счетов вещью, чьё дальнейшее существование более не представляет никакого практического интереса.
— Веди себя достойно имени рода Су, — произнесла она, старательно избегая прямого взгляда в глаза дочери. — Не позорь нас каким-нибудь неосторожным поступком. И помни: даже наложница низшего ранга способна принести своей семье пользу, если сумеет правильно себя вести и правильно расположить к себе нужных людей.
«Ты хочешь сказать — не напоминай нам о своём существовании лишний раз, пока мы сами разбираемся с последствиями расстроенной помолвки Жулань и накопившимися долгами», — подумала Су Мяо, но вслух лишь молча склонила голову в знак формального послушания.
Отец не вышел проститься вовсе — заперся в своём кабинете с очередными счётными книгами и торговыми расчётами, сославшись на неотложные дела. Су Мяо не удивилась и не расстроилась этому обстоятельству — в этой новой жизни, как и в прошлой, отцовская привязанность измерялась исключительно практической пользой, которую могла принести дочь, а третья, никому не нужная дочь обедневшего рода не заслуживала, по его негласному мнению, даже минимального прощального внимания.
Су Жулань стояла у ворот с идеально сложенными в вежливую, безупречно отточенную улыбку губами — красивая маска, за которой Су Мяо, теперь достаточно осведомлённая о подлинных амбициях старшей сестры, уже не пыталась искать искренность.
— Счастливого пути, сестрица, — произнесла Жулань мягко, почти нежно, если не знать всей подноготной сложившейся ситуации. — Надеюсь, дворец окажется к тебе добрее, чем оказалась расстроенная судьба нашей семьи в последний месяц.
«Ты хочешь сказать — надеешься, что дворец сможет предоставить тебе, через меня, ту возможность, которую ты сама рассчитывала получить напрямую, но упустила из-за нелепой формальности придворного правила о переходе права на отбор», — подумала Су Мяо, отвечая лишь сдержанным, ровно рассчитанным по глубине поклоном — ни на палец ниже положенного этикетом уровня.
— Благодарю за добрые пожелания, сестра, — произнесла она вслух. — Надеюсь, и твоя собственная судьба вскоре сложится столь же удачно, как ты того заслуживаешь.
В этих словах, произнесённых с безупречно вежливой интонацией, крылся тонкий, почти незаметный намёк — Жулань, судя по едва заметному напряжению в уголках её безупречной улыбки, этот намёк прекрасно поняла, хотя и не смогла найти подходящего ответа без риска выдать собственное недовольство на глазах у слуг и стражников.
А вот Су Юэ, вопреки своей обычной сдержанности, вдруг порывисто, быстро сжала руку младшей сестры — украдкой, чтобы не заметила мать, стоявшая чуть в стороне и увлечённая коротким разговором с распорядителем паланкина.
— Береги себя, — прошептала она едва слышно. — И… спасибо тебе. За вчерашнее, за всё, что ты сделала. Я не забуду.
В этом коротком, стремительном пожатии рук было куда больше искренности и подлинной теплоты, чем во всех красиво произнесённых словах Жулань за прошедшие три дня, да и, если задуматься, за все предыдущие шестнадцать лет их совместной жизни в этом доме.
Паланкин тронулся, и старый родительский дом — с его облупившейся, давно требующей ремонта краской, вечными долгами, тщательно скрываемыми интригами и людьми, чья истинная привязанность к третьей дочери оказалась куда более сложной и неоднозначной, чем предполагалось изначально, — начал медленно, неотвратимо отдаляться, пока не скрылся окончательно за очередным поворотом узкой уездной улицы.
***
Дорога до столицы и самого императорского дворца заняла почти весь долгий день — с многочисленными остановками для смены носильщиков паланкина и коротких привалов, во время которых отобранным девушкам позволялось размять ноги и немного подкрепиться в специально отведённых для этого местах вдоль тракта.
Су Мяо, скрытая плотными занавесками своего скромного паланкина, использовала это время не для бесплодных сожалений о покинутом доме — благо, покидать этот дом ей было не так уж и жалко, учитывая все обстоятельства её нового существования, — а для того, чтобы ещё раз, мысленно и максимально методично, пройтись по карте дворцовых интриг, которую она хорошо помнила из своей прошлой, оборванной жизни.
Многое, безусловно, могло измениться за эти годы — другие люди на тех же должностях, другие негласные союзы между влиятельными кланами, другие фавориты у самого императора и наследного принца. Но общая структура власти внутри дворцовых стен, основные, неизменные законы этой жестокой, безжалостной игры за выживание и влияние вряд ли претерпели существенные изменения — подобные системы редко меняются кардинально, независимо от смены отдельных действующих лиц на политической сцене.
Она вспоминала императрицу — величественную, холодную женщину, чья власть держалась не столько на личной благосклонности императора, сколько на прочных политических союзах её влиятельной семьи. Вспоминала многочисленных наложниц более высокого ранга, каждая из которых представляла интересы определённой придворной группировки, ведущей многолетнюю, изощрённую борьбу за влияние на решения самого императора. Вспоминала евнухов-распорядителей, чья формальная должность казалась незначительной по сравнению со знатными сановниками, но чьё реальное влияние, основанное на полном контроле над всеми внутренними делами дворца, часто превосходило влияние даже самых высокопоставленных придворных чиновников.
И, конечно же, она не могла не думать о наследном принце — том самом человеке, чьё лицо она помнила слишком ясно, чтобы забыть его полностью, несмотря на минувшую смерть и последующее перерождение. В прошлой жизни она искренне верила в его расположение, в его тёплые слова о будущей совместной жизни, произнесённые накануне их свадьбы. Оказался ли он истинным виновником её гибели, отравив собственную невесту прямо во время свадебной церемонии, или же был лишь слепой, обманутой пешкой в чужой, более масштабной игре, организованной кем-то из окружения его собственной семьи или семьи Су?
Ответа не было. И размышлять об этом сейчас, не имея достаточных сведений для однозначных выводов, было бы бессмысленной тратой драгоценного времени и душевных сил.
«Сосредоточусь на том, что мне подконтрольно уже сейчас, — напомнила себе Су Мяо, наблюдая через приоткрытую занавеску паланкина, как постепенно меняется пейзаж за окном — пыльные уездные дороги сменяются более ухоженными столичными предместьями. — Прошлое останется прошлым, пока я не найду достаточно доказательств, чтобы действовать осмотрительно и решительно, а не поддаваться слепым эмоциям и непроверенным подозрениям».
Когда паланкин наконец остановился, и её, вместе с прочими отобранными девушками, вывели наружу для завершающей части пути, перед ней возникли те самые Красные ворота — исполинские, величественные, обрамлённые позолоченными изображениями драконов и фениксов, за которыми начинался совершенно иной мир, разительно отличающийся от привычной провинциальной жизни уездного города Цинхэ.
В прошлой жизни она входила через эти же самые ворота невестой наследного принца — окружённая многочисленной торжественной свитой, почестями императорского двора, восхищёнными и завистливыми взглядами придворных дам, специально собравшихся поглядеть на будущую супругу наследника престола.
Сейчас — простой, безвестной наложницей четвёртого ранга, одной из десятков таких же провинциальных девушек, без имени, без положения, без единого настоящего союзника внутри этих величественных стен, если не считать таинственного, необъяснимого впечатления от случайной встречи у храма накануне отъезда.
И всё же, стоя перед этими массивными воротами вместе с остальными отобранными девушками, ожидающими формальной церемонии допуска во внутренние дворцовые покои, Су Мяо чувствовала не страх — как, вероятно, чувствовали большинство её спутниц, судя по их бледным, напряжённым лицам и нервно теребящим края одежды пальцам, — а нечто похожее на азарт, давно забытое, острое ощущение начала важной, судьбоносной игры.
«В прошлый раз я вошла сюда наивной, доверчивой жертвой, не подозревающей о готовящемся предательстве, — подумала она, делая первый решительный шаг через массивный порог вслед за остальными претендентками. — В этот раз я войду сюда осторожной, расчётливой охотницей, вооружённой памятью о прошлых ошибках и твёрдым намерением не повторять их снова».
Красные ворота дворца закрылись за её спиной с тяжёлым, гулким, почти торжественным стуком, отделяя прежнюю, провинциальную жизнь от новой, полной опасностей и возможностей дворцовой судьбы.
Дворцовая жизнь Су Мяо, во втором её издании, официально началась.