Дневник придворной дамы, полученный Су Мяо ещё в самом начале расследования от старой настоятельницы монастыря Чистого Лотоса, пролежал с тех пор бережно хранимым среди прочих документов, но, как теперь понимала Су Мяо, прочитанным ею тогда слишком поспешно, в жажде найти прямые, недвусмысленные доказательства происхождения принцессы, — жажде, из-за которой она, вероятно, пропустила куда более тонкие, требующие внимательного, неторопливого прочтения намёки.
Перечитывая дневник теперь, уже вооружённая знанием о существовании агента рода Ли-Чан, разыскивавшего некий унесённый принцессой документ, Су Мяо обращала внимание не столько на прямые описания событий, сколько на детали, казавшиеся при первом чтении вполне обыденными: упоминания о местах, где останавливалась беглянка со своей верной спутницей, о людях, которых они встречали по пути, о мелких, на первый взгляд незначительных происшествиях их долгого, полного лишений странствия.
***
Одна запись, датированная спустя примерно два месяца после изгнания, привлекла её особое внимание при повторном, куда более тщательном прочтении: «Сегодня госпожа моя долго беседовала с настоятелем маленького храма в горах, куда мы завернули на ночлег, и после этого разговора казалась куда спокойнее духом, чем все предыдущие недели нашего пути. Она сказала мне лишь, что оставила у доброго монаха на хранение “то, что дороже собственной жизни”, но большего объяснить не пожелала, лишь заметив, что если однажды с ней случится беда, я должна буду помнить название этого храма и, если получится, передать весть о нём тому, кто однажды спросит о судьбе рода Юнчжэн с должным уважением и добрыми намерениями».
Эта запись, при первом чтении показавшаяся Су Мяо лишь трогательным, но малозначительным эпизодом из странствия принцессы, теперь, в свете всех последующих находок, приобретала совершенно иной, куда более важный смысл: если принцесса действительно оставила у некоего горного настоятеля важный документ или реликвию ещё до того, как окончательно осела в тех местах, где впоследствии составлялся медицинский отчёт монаха Хуэй Мина, то этот документ, возможно, до сих пор хранился где-то в безвестности, в стенах давно, быть может, забытого горного храма.
***
Название храма, однако, дневник не указывал прямо — обстоятельство, которое, как теперь понимала Су Мяо, было, вероятно, намеренной предосторожностью самой придворной дамы, писавшей свои записи с расчётом на то, что дневник этот мог однажды попасть не в те руки. Дальнейшее, куда более внимательное изучение записей позволило, впрочем, обнаружить несколько косвенных подсказок: упоминание о характерной формы горе, видневшейся из окна храма «подобно спине спящего дракона», описание местной реки, «делающей крутой изгиб у подножия храмовых ступеней», и, что оказалось особенно ценным, упоминание о том, что настоятель храма, «человек преклонных лет, но крепкого духа, некогда, по его собственным словам, служил лекарем при дворе прежде, чем избрал путь монашеского отшельничества».
Эта последняя деталь заставила Су Мяо замереть в внезапном, почти пугающем прозрении: описание настоятеля — бывшего придворного лекаря, избравшего монашество, — до странности напоминало историю самого монаха Хуэй Мина, хранившего медицинский отчёт о рождении принцессы. Неужели дневник, сам того не подозревая, описывал того же самого человека, но на куда более раннем этапе его отшельнической жизни, задолго до того, как он окончательно обосновался в скиту у горы Эмэй?
***
Проверить эту неожиданную догадку оказалось делом не самым простым: путешествие к горе Эмэй заняло у неё в своё время немало усилий и предосторожностей, а повторное паломничество туда же, да ещё столь скоро после первого, неминуемо вызвало бы куда более серьёзные подозрения со стороны соглядатаев канцлера Вэй Чжуна, чем прежде. Вместо личного визита Су Мяо решилась на иной путь: она составила осторожно сформулированное письмо к самому монаху Хуэй Мину, переданное через ту же надёжную сеть паломников и торговцев, что обеспечивала прежде её связь с далёким горным скитом, с вопросом, не приходилось ли ему в первые годы своего отшельничества, ещё до окончательного поселения у горы Эмэй, служить настоятелем иного, меньшего храма, где однажды останавливалась на ночлег знатная беглянка со спутницей.
Ответ, полученный спустя несколько томительных недель ожидания, подтвердил самые смелые предположения Су Мяо, превзойдя, впрочем, их своей неожиданной полнотой: да, писал старый монах дрожащей от старости, но по-прежнему твёрдой рукой, в первые годы бегства из столицы он действительно нашёл временное пристанище в скромном горном храме, посвящённом духу реки, и именно там, задолго до того, как окончательно обосновался в нынешнем скиту, к нему обратилась знатная женщина с просьбой сохранить некий предмет — просьбу, которую он исполнил, спрятав доверенную ему вещь в тайнике под алтарём того самого, ныне, вероятно, давно заброшенного храма, прежде чем сам был вынужден бежать оттуда несколько лет спустя, спасаясь от разбойников, разорявших те горные края в неспокойные годы.
***
«Предмет этот, — писал далее монах Хуэй Мин, — я так и не решился забрать с собой при бегстве, опасаясь, что поспешность и риск разоблачения в дороге погубят его прежде, чем он попадёт в надёжные руки, а вернуться за ним впоследствии мне так и не довелось: годы шли, силы мои убывали, а горная дорога к тому храму, разорённому, по слухам, теми же разбойниками вскоре после моего бегства, стала слишком тяжела для стареющих ног отшельника. Не знаю, уцелел ли тайник и уцелело ли то, что в нём спрятано, спустя столько лет запустения и разорения, но если ваше величество полагает это важным, быть может, ныне у вас найдутся куда более надёжные средства достичь тех мест, чем оставалось у меня, старого беглого монаха, всю жизнь избегавшего внимания сильных мира сего».
Это письмо, полное осторожной, но безошибочно узнаваемой надежды старого монаха на то, что дело всей его жизни наконец обретёт достойное завершение, поставило перед Су Мяо новую, но куда более определённую задачу: организовать экспедицию к разорённому горному храму — задачу, требовавшую теперь не столько осторожной, замаскированной переписки, сколько прямого, хотя и по-прежнему тщательно скрытого от посторонних глаз действия, для которого, как она уже понимала, ей более всего понадобится помощь человека, чья честность и воинская выучка как нельзя лучше подходили для подобной непростой и, возможно, небезопасной задачи, — помощь Юэ Фэя, которому предстояло теперь стать не просто осторожным посредником в её изысканиях, а непосредственным участником похода за последним, решающим звеном доказательств полувековой давности тайны.