Здоровье Юэ Фэя, несмотря на куда более спокойный образ жизни, что позволяла ему новая должность наставника академии, продолжало неуклонно ослабевать с течением лет — следствие не столько преклонного возраста самого по себе, сколько накопившихся за десятилетия военной службы старых ран, что теперь, в холодные зимние месяцы, отзывались в его теле ноющей, порой почти невыносимой болью, которую он, впрочем, переносил с той же стойкостью, что определяла весь его характер на протяжении долгой жизни.
Придворные лекари, вызванные для осмотра старого полководца по личному распоряжению Су Мяо, обеспокоенной участившимися жалобами на недомогание со стороны обычно столь сдержанного в подобных вопросах человека, вынесли неутешительный, хотя и не вызвавший особого удивления у самого пациента вердикт: годы тяжёлой военной службы и множественные, не до конца залеченные в своё время ранения подточили его здоровье настолько, что оставшееся ему время, по осторожным оценкам лекарей, следовало измерять уже не годами, а самое большее несколькими сезонами.
***
— Не печальтесь, ваше величество, — сказал Юэ Фэй, узнав об этом диагнозе с той же спокойной, лишённой всякого страха стойкостью, что сопровождала его на протяжении всей военной карьеры, когда Су Мяо навестила его лично, чтобы обсудить услышанные от лекарей тревожные вести. — Я прожил долгую, полную смысла жизнь, куда более долгую, признаться, чем позволяет себе большинство воинов моего ремесла, павших в расцвете сил на полях сражений, которых я, по счастливой случайности или, быть может, по благословению самого неба, сумел избежать. У меня достаточно времени, чтобы завершить свои земные дела достойным образом, и я не намерен тратить оставшиеся мне месяцы на бесплодную скорбь о неизбежном исходе, что рано или поздно ожидает каждого смертного человека.
Су Мяо, выслушав эти слова с глубоким, хотя и тщательно сдерживаемым внешне волнением, не смогла удержаться от вопроса, давно уже терзавшего её собственную совесть на протяжении всех лет их долгой, испытанной временем дружбы:
***
— Юэ Фэй, — сказала она, обращаясь к нему теперь без обычной придворной формальности, с прямотой, допустимой лишь между людьми, чья взаимная преданность была проверена десятилетиями совместно пережитых испытаний, — сожалеете ли вы когда-нибудь о том, что посвятили столь значительную часть своей жизни служению мне и делу справедливости, что я преследовала, вместо того чтобы устроить собственную, более обычную семейную жизнь, как это сделали многие из ваших соратников по военной службе?
Юэ Фэй, выслушав этот прямой, но заданный с искренней заботой вопрос, ответил не сразу, а лишь после долгого, задумчивого молчания, глядя куда-то вдаль, будто вспоминая весь долгий путь, пройденный им от простого крестьянского сына, обучавшегося владению деревянным мечом за отцовской кузницей, до почтенного, уважаемого всей империей наставника молодых воинов.
***
— Нет, госпожа моя, — сказал он наконец с тихой, но безошибочно искренней твёрдостью, — я не сожалею ни об одном мгновении, что провёл, служа делу справедливости, которое вы столь неустанно преследовали на протяжении всех этих лет. Быть может, у меня никогда не было собственной семьи в обычном, привычном для большинства людей смысле, но я обрёл нечто иное, не менее ценное: возможность видеть, как справедливость, за которую я боролся всю свою сознательную жизнь, действительно торжествует над несправедливостью и произволом, а не остаётся лишь недостижимым, отвлечённым идеалом, как это нередко случается в жизни многих честных, но менее удачливых людей моего ремесла. И теперь, наблюдая за успехами моих молодых учеников в академии, я обретаю то самое чувство продолжения собственного дела, что иные находят лишь в собственных детях, — чувство, за которое я искренне благодарен судьбе, сколь бы одинокой ни казалась моя жизнь со стороны тем, кто судит о человеческом счастье лишь по общепринятым, привычным меркам.
***
Эти слова, произнесённые с той же спокойной, глубокой честностью, что определяла весь характер Юэ Фэя на протяжении всей их долгой дружбы, принесли Су Мяо определённое, хотя и не полное утешение относительно давнего, тщательно скрываемого чувства вины за то, что судьба этого достойного человека оказалась столь тесно и, возможно, не всегда справедливо по отношению к его собственному личному счастью, переплетена с её собственными, порой весьма опасными расследованиями и стремлением к восстановлению справедливости.
— Позвольте мне тогда, друг мой, — сказала она, беря его за руку с той нежной, но твёрдой решимостью, что определяла все значимые моменты их долгой дружбы, — сделать всё возможное, чтобы оставшиеся вам месяцы прошли в максимальном комфорте и достоинстве, каких заслуживает человек вашей чести и преданности долгу. Лучшие лекари двора будут в вашем распоряжении, а académия, что вы основали, продолжит носить память о ваших уроках чести и справедливости ещё долгие годы после того, как сама природа возьмёт своё в отношении вашего физического тела, — память, что, я уверена, переживёт нас обоих на многие поколения вперёд, подобно тому, как переживает века память о принцессе Ань Ли, чью честь мы с вами вместе восстановили ценой немалых, но, как выяснилось теперь, вполне оправданных усилий.