В тихие, размеренные часы своей вдовствующей старости, свободные теперь от прежних государственных забот, Су Мяо нашла для себя новое, глубоко личное занятие, отличное от официальной летописи, составленной некогда Хэ Юньсуном: собственный, приватный дневник размышлений, что она вела теперь регулярно, желая оставить своим потомкам не просто хронику событий её удивительной жизни, но куда более сокровенные, личные мысли и наблюдения, что обычно не находили места в официальных, торжественных записях придворных историков.
— Этот дневник, — пояснила она дочери Ань Хуэй, показывая ей одну из первых, уже заполненных страниц этого нового, глубоко личного труда, — предназначен не для немедленного распространения среди прочих членов семьи или, тем более, для официального дворцового архива, а лишь для тебя и твоих собственных потомков, дабы вы могли, читая его в будущем, узнать не просто о деяниях императрицы Су Мяо, но и о простых, повседневных мыслях и чувствах женщины, что довелось мне быть на протяжении всей моей долгой, полной как трудностей, так и глубокого удовлетворения жизни.
***
В этих приватных записях Су Мяо делилась размышлениями, что редко находили место в официальных беседах с молодым императором Ли Фэном или в торжественных, продуманных для широкой аудитории строках летописи Хэ Юньсуна, — сомнениями, что порой мучили её даже в моменты величайших триумфов, страхами, что она никогда не позволяла себе показать открыто перед лицом придворных интриг, и той глубокой, порой болезненной внутренней работой, что сопровождала каждое значимое решение на протяжении её долгого пути к восстановлению справедливости.
«Сегодня, — писала она в одной из подобных записей, датированной ещё годами её активного правления, но перечитанной теперь с новой, умудрённой годами перспективой, — я приняла решение о казни Ли Дэминя, и хотя разум мой полностью убеждён в справедливости этого приговора, сердце моё, признаюсь честно лишь этим страницам, не предназначенным для чужих глаз, испытывает определённую тяжесть от осознания того, что человек этот, при всех совершённых им преступлениях, также был отцом невинных детей, чья жизнь теперь навсегда изменится из-за деяний, к которым сами они не имели ни малейшего отношения. Полагаю, истинная справедливость требует не только твёрдости в наказании виновных, но и постоянного, неослабевающего сострадания к тем, кого затрагивают последствия этого наказания, даже если сами они формально невиновны».
***
Подобные записи, содержавшие куда более полную, человечную картину внутренних переживаний Су Мяо на протяжении её долгого, полного трудных решений правления, представляли, как она сама надеялась, особую, дополнительную ценность для будущих поколений её семьи, дополняя официальную, более отстранённую летопись Хэ Юньсуна тем самым личным, сокровенным измерением человеческого опыта, что редко находит место в формальных исторических хрониках, но остаётся не менее важным для истинного понимания сложности и глубины пережитых испытаний.
— Знаешь, дитя моё, — сказала она Ань Хуэй, продолжая делиться размышлениями о значении этого нового, личного труда, — я хочу, чтобы твои собственные дети и внуки, читая эти страницы в будущем, поняли не просто то, что я сделала на протяжении своей долгой жизни, но и то, чего мне стоили эти деяния в глубине моей собственной души, — цену, что редко видна за официальными, торжественными описаниями государственных триумфов, но что, полагаю, представляет не меньшую ценность для истинного понимания подлинной природы ответственности и справедливого правления.
***
Работа над этим личным дневником, продолжавшаяся на протяжении многих последующих месяцев её спокойной, размеренной вдовствующей старости, позволила Су Мяо не просто оставить дополнительное, ценное наследие для собственных потомков, но и самой глубже осмыслить и примириться с теми трудными, порой болезненными решениями, что определяли значительную часть её долгого, насыщенного событиями правления, — процесс внутреннего осмысления, что она сама находила глубоко целительным и умиротворяющим на этом позднем, финальном этапе своей удивительной, растянувшейся на две жизни судьбы.
— Полагаю, — сказала она однажды, завершая одну из подобных приватных записей поздним, тихим вечером, — что истинная мудрость приходит не столько от избегания трудных, болезненных решений, сколько от честного, неослабевающего осмысления их истинной цены и последствий, даже спустя долгие годы после того, как сами эти решения уже приняты и не могут быть изменены. Надеюсь, эти страницы помогут моим потомкам понять эту истину значительно раньше, чем мне самой довелось усвоить её на собственном, порой весьма болезненном опыте.