Сведения, добытые через торговую сеть Су Мяо, складывались в картину медленно, по крупицам, как и подобает делу полувековой давности, чьи участники давно сошли в могилу, а память о них сохранилась лишь в разрозненных семейных преданиях да пожелтевших бумагах, пылящихся в сундуках обедневших потомков. Имя прежнего канцлера — Хэ Юнфэн — удалось установить не через дворцовые архивы, а через старого торговца шёлком из южной провинции, чья бабка когда-то служила в доме опального сановника и на старости лет любила вспоминать за чаем о днях былого величия хозяев, давно позабытых даже собственными соседями.
Сам Хэ Юнфэн умер спустя всего три года после изгнания принцессы Ань Ли — умер, по официальной версии, от внезапной болезни, хотя, как выяснилось из туманных намёков той же словоохотливой бабки торговца, при дворе в своё время шептались и о менее естественных причинах его скоропостижной кончины. Семья его, лишённая после смерти главы прежнего покровительства и обвинённая — вполне вероятно, безосновательно — в неких мелких злоупотреблениях по службе, была отстранена от всех должностей и вынуждена была покинуть столицу, осев в конце концов в отдалённой западной провинции, где и жила с тех пор в скромности, весьма далёкой от былого канцлерского великолепия.
***
— Отец мой рассказывал, — писал в ответном письме, полученном Су Мяо через доверенного купца, один из ныне живущих потомков рода Хэ, скромный уездный учитель по имени Хэ Босун, — что дед его, тот самый канцлер Хэ Юнфэн, в последние месяцы жизни был человеком, снедаемым тайным страхом, о причине которого никогда не говорил открыто даже с ближайшими родственниками. Он часто повторял перед смертью, что «служба некоторым господам обходится дороже, чем кажется поначалу», но что означали эти слова, отец мой так и не сумел разгадать, хотя пронёс их в памяти через всю свою жизнь как некое зловещее, непонятное ему самому предостережение.
Это письмо, простое и написанное безо всякого умысла заинтересовать столичную императрицу чем-либо, кроме обычной вежливой благодарности за интерес к судьбе давно забытого рода, тем не менее подтвердило то, о чём Су Мяо уже начинала догадываться: Хэ Юнфэн, судя по всему, действовал полвека назад не по собственной инициативе, а по указанию кого-то более могущественного — того самого таинственного «некоего господина», чья личность оставалась пока скрытой от глаз потомков не менее надёжно, чем от самой Су Мяо.
***
Дальнейшая переписка с учителем Хэ Босуном, которую Су Мяо вела через посредство своей торговой сети, с осторожностью не раскрывая собственного истинного положения при дворе, но представляясь лишь состоятельной покровительницей, интересующейся историей рода Хэ ради составления семейных летописей, принесла ещё одну ценную находку: среди немногих уцелевших личных вещей канцлера Хэ Юнфэна, бережно хранимых потомками как память о некогда славном предке, оказалась небольшая нефритовая печать, некогда служившая ему для скрепления частной, а не официальной переписки, — печать с изображением определённого узора, который, как знала Су Мяо из своих прежних архивных изысканий, использовался в те годы исключительно родом, из которого происходил один из старейших и влиятельнейших кланов империи, издавна связанный тесными узами с императорской семьёй, — клан Ли, тот самый, к которому принадлежал и сам Второй принц Ли Фэн, много позже ставший соучастником заговора против её собственной первой жизни.
Открытие это, при всей своей значимости, поставило перед Су Мяо вопрос ещё более тревожный, чем прежние: если истинным зачинщиком изгнания принцессы Ань Ли полвека назад действительно был кто-то из клана Ли — того самого клана, к которому принадлежала сама императорская семья, — не означало ли это, что корни заговора против принцессы, а возможно, и против неё самой в первой жизни, следует искать куда ближе к трону, чем она осмеливалась предполагать до сих пор?
***
— Не спеши с выводами, дитя моё, — сказала госпожа Инь, когда Су Мяо поделилась с ней этим тревожным открытием, — клан Ли обширен и включает в себя не только правящую линию, восходящую к нынешнему императору, но и десятки боковых, куда менее влиятельных ветвей, иные из которых давно уже питают застарелую обиду на главную линию рода за то, что трон достался не им. Узор на печати говорит лишь о принадлежности к клану в широком смысле, но не указывает прямо на кого-либо из числа тех, кто ныне восседает подле твоего мужа-императора.
Эти слова, произнесённые с обычной для госпожи Инь трезвой рассудительностью, несколько успокоили тревогу Су Мяо, но не отменили необходимости продолжить поиски с ещё большей осторожностью: теперь ей предстояло установить, какая именно из многочисленных боковых ветвей клана Ли могла полвека назад иметь и мотив, и возможность организовать столь тщательно продуманный заговор против дочери самого императора Юнчжэна.
***
Именно в этот момент расследования, зашедшего в область, куда более опасную, чем простое изучение архивных записей, Су Мяо приняла решение, далеко выходившее за рамки её обычной осторожности: она обратилась за помощью не к торговым людям и не к преданным служанкам, а к самому Юэ Фэю, к тому времени уже прославленному полководцу южной границы, чья безукоризненная честность и полная независимость от придворных клановых интересов делали его едва ли не единственным человеком при дворе, способным без риска для себя навести справки о боковых ветвях клана Ли, не вызывая подозрений в собственной корысти или клановой заинтересованности.
Письмо, отправленное ею полководцу под благовидным предлогом просьбы о содействии в составлении родословных летописей знатных домов империи — работе, которую императрица, как было широко известно при дворе, вела уже не первый год ради увековечения истории верных престолу семейств, — содержало между строк достаточно намёков, понятных человеку столь проницательному, как Юэ Фэй, чтобы он без дальнейших объяснений понял: речь идёт о деле куда более деликатном, чем обычная генеалогическая любознательность императрицы, и ответил столь же осторожно составленным письмом, в котором обещал по мере скромных возможностей содействовать в этом начинании, не задавая лишних вопросов о его истинной подоплёке — верность, которую он хранил ей на протяжении многих лет, с тех самых пор, когда впервые увидел её на рыночной площади столицы, разбирающей спор о честности торговых весов.