Род Мужун не мог похвастаться древностью, сравнимой с домами вроде Су или Чжан, но зато мог похвастаться тем, чего не купишь ни знатностью, ни деньгами, — почти столетней непрерывной службой на самых опасных участках западной границы. Основатель рода, простой конный лучник по имени Мужун Хай, отличился ещё при прадеде нынешнего императора, отбив набег кочевых племён на пограничный город, за что и получил потомственный титул и небольшой надел земли в западном округе — с условием, что род и впредь будет поставлять империи военачальников, а не чиновников.
С тех пор в семье Мужун сложилась негласная традиция: старший сын с малых лет обучался верховой езде и владению копьём, а не каллиграфии, и уже к пятнадцати годам отправлялся служить в пограничный гарнизон под началом собственного отца или дяди, чтобы, как говорили в роду, «испытать свою кровь делом, а не словом».
***
Отец Мужун Синьи, генерал Мужун Ба, был человеком именно такого закала: суровый, немногословный, привыкший к суровому климату западных степей куда больше, чем к придворному этикету. Когда двор требовал от него являться на смотры и церемонии, генерал исполнял долг безукоризненно, но неизменно возвращался на границу при первой возможности, повторяя, что «столица хороша для тех, кто не видел, как выглядит граница без охраны».
Именно эта прямота и нелюбовь к придворным интригам сделали генерала Мужуна одной из немногих фигур, которым доверяли обе противоборствующие фракции при дворе: канцлер Вэй Чжун считал его человеком слишком простым, чтобы участвовать в заговорах, а сторонники наследного принца ценили его за неизменную верность короне, а не отдельным лицам при дворе. Эта репутация нейтральности не раз спасала род Мужун от участи многих других военных семей, втянутых в дворцовые чистки.
***
Мужун Синьи, единственная дочь генерала, с детства росла не так, как большинство знатных девушек столицы. Мать её умерла при родах, и воспитанием девочки занимался в основном сам генерал, а поскольку сыновей у него не случилось, он, вопреки обычаю, обучил дочь тому же, чему обучал бы наследника: верховой езде, начаткам владения мечом и, что было куда важнее для её будущей судьбы, умению читать людей на переговорах и разбираться в снабжении войск.
— Меч я тебе дал не для того, чтобы ты воевала, — сказал он ей однажды, когда девочке было двенадцать, — а для того, чтобы ты никогда и ни при каких обстоятельствах не чувствовала себя беззащитной, будь то на границе или во дворце.
Именно это раннее воспитание сделало Мужун Синьи столь непохожей на других столичных барышень: она держалась с прямотой, которую многие принимали за грубость, не терпела пустой лести и с первого взгляда отличала искренность от расчёта — качество, которое и свело её впоследствии с юной госпожой Су, тоже не склонной к придворному притворству.
***
Отправка Мужун Синьи ко двору, куда девушек её рода обычно не отправляли вовсе — предпочитая выдавать замуж за военных на границе, — стала следствием отдельной, почти вынужденной сделки. Канцлер Вэй Чжун, укрепляя влияние при дворе, настоял на том, чтобы дочери верных короне пограничных генералов появлялись в столице в качестве почётных гостий, а на деле — заложниц, обеспечивающих лояльность их отцов вдалеке от столицы. Генерал Мужун, понимая истинную цель этого требования, не смог отказать, не навлекая подозрений, но отправил дочь ко двору с строгим напутствием:
— Наблюдай за всеми, не доверяй почти никому и помни: ты не пленница, а глаза нашего рода в этом змеином гнезде.
***
Знакомство Мужун Синьи с Су Мяо произошло почти случайно, во время одного из немногих турниров по стрельбе из лука, устроенных при дворе в честь очередного праздника. Большинство наложниц и знатных барышень предпочитали держаться в стороне от подобных состязаний, считая их неподобающими для благородной дамы, но Су Мяо, к всеобщему удивлению, не только пришла посмотреть, но и с явным знанием дела прокомментировала одному из придворных ошибку в захвате лука у одного из стрелков.
Мужун Синьи, услышав это замечание — верное, к слову, до последней детали, — впервые за долгое время во дворце встретила человека, говорившего не ради красивых слов, а по существу. С этого разговора и началась их дружба, ставшая для обеих редким островом искренности среди постоянного расчёта и притворства, царивших в остальных покоях гарема.
***
Их дружба не раз спасала обеих от опасностей, которые каждая порознь могла и не заметить: Мужун Синьи, воспитанная в понимании военной логики, первой распознавала, когда за учтивыми словами придворных скрывалась подготовка к удару, а Су Мяо, в свою очередь, своим торговым чутьём не раз помогала семье Мужун избежать финансовых ловушек, которые недоброжелатели расставляли для пограничных родов, отрезанных от столичных связей.
Именно благодаря этой дружбе, а не случайному стечению обстоятельств, годы спустя дочь Мужун Синьи, выросшая в атмосфере той же прямоты и честности, что и мать, стала достойной парой для сына Су Мяо — Ли Мина, унаследовавшего от отца сдержанность, а от матери проницательность, но нуждавшегося в жене, способной, подобно бабушке по материнской линии, держать меч так же уверенно, как держат нить фамильной чести.
Так два рода — торговый ум провинциальной семьи Су и воинская прямота пограничного рода Мужун — оказались связаны не расчётом придворных свах, а долгой, испытанной годами дружбой двух женщин, каждая из которых в своё время отказалась быть просто украшением дворца.