Лю Ма вернулась почти через час — не потому, что зеркало и счётные книги было так уж сложно найти, а потому, что искала их украдкой, стараясь, чтобы никто из старших слуг не заметил и не донёс хозяйке дома о странном поручении третьей госпожи. В доме Су слуги давно научились чувствовать, откуда дует ветер власти, и любое отклонение от привычного порядка вещей вызывало у них настороженность, граничащую с суеверным страхом.
— Вот, госпожа, — она положила на низкий столик потрёпанную папку с бумагами и небольшое, но целое зеркало в бронзовой оправе, некогда принадлежавшее, судя по узору, покойной бабушке. — Пришлось взять из старого сундука в кладовой. Надеюсь, никто не заметит.
Су Мяо кивнула, стараясь скрыть, с каким нетерпением она ждала этих документов. В прошлой жизни она никогда не интересовалась семейными финансами — благородным барышням полагалось заботиться о рукоделии, поэзии и музыке, а не о торговых книгах. Теперь, обладая памятью и опытом двадцати с лишним лет придворной жизни, она понимала: тот, кто не знает цифр, никогда не будет по-настоящему свободен от чужой воли, какой бы красивой ни казалась его клетка.
Она развязала папку и погрузилась в чтение.
Записи оказались хуже, чем она предполагала. Три поколения назад дом Су владел не только тремя лавками шёлка в уездном городе, но и небольшой мануфактурой по окраске тканей, приносившей стабильный, хоть и скромный доход. Дед нынешнего главы рода, судя по всему, был человеком расчётливым и осторожным — записи тех лет пестрели аккуратными, выверенными цифрами прибыли, откладываемой на будущее.
Всё изменилось при отце. Тонкий, торопливый почерк, которым были исписаны более поздние страницы, рассказывал совсем иную историю: неудачная попытка расширить торговлю в соседний уезд, потерянная партия шёлка из-за наводнения, растущие займы у местных ростовщиков, призванные закрыть образовавшиеся дыры — и, наконец, безнадёжная спираль долгов, из которой, судя по последним записям, отец уже не видел иного выхода, кроме удачного брака одной из дочерей.
Только вот удачным браком должна была стать помолвка старшей сестры Жулань — красивой, гордой, воспитанной так, будто она достойна самого высокого положения при дворе. Отец, судя по обрывочным записям в конце книги, действительно рассчитывал на этот союз как на спасение всей семьи: сын градоначальника, хоть и не самая блестящая партия по столичным меркам, но вполне достаточная, чтобы вытащить дом Су из долговой трясины и восстановить его пошатнувшееся положение в уезде.
А потом что-то пошло не так. Помолвка расстроилась — резко, без внятных объяснений, судя по короткой, почти испуганной записи, оставленной отцом три месяца назад: «Семья градоначальника отказала без объяснения причин. Жулань в отчаянии. Нужно искать другой путь».
И этим «другим путём» стала она — третья, никому не нужная дочь, единственная незамужняя оставшаяся, чьё имя автоматически всплыло в списке отбора наложниц низшего ранга, когда императорский указ спустился в уезд Цинхэ.
Су Мяо закрыла книгу и долго сидела, глядя на пламя масляной лампы, обдумывая эту информацию.
В прошлой жизни, если она правильно помнила придворные слухи, помолвки расстраивались нечасто — и почти никогда без причины, тем более когда речь шла о таком заметном, статусном союзе, как брак с сыном градоначальника. Расстроить подобную помолвку могли либо серьёзные тайные обстоятельства (позор, скрытая болезнь, финансовый крах одной из сторон), либо — чужое, целенаправленное вмешательство.
«Кому было выгодно, чтобы помолвка Жулань расстроилась? — размышляла она. — И кому было выгодно, чтобы вместо неё во дворец отправилась именно я?»
Ответа пока не было. Но интуиция, отточенная годами придворной жизни в прошлом воплощении, подсказывала: случайностей в таких делах не бывает. Кто-то — возможно, сама Жулань, возможно, кто-то более влиятельный извне — предпочёл, чтобы во дворец вместо красавицы-наследницы отправилась незначительная, забытая всеми третья дочь.
«Значит, кто-то уже играет свою игру задолго до того, как я вошла в неё осознанно. Хорошо. Тем внимательнее мне следует быть».
— Госпожа третья, — осторожно окликнула её Лю Ма, всё это время терпеливо стоявшая у двери, — вы так и не притронулись к завтраку. Может, велеть подогреть кашу?
— Не нужно, — Су Мяо отложила бумаги в сторону. — Лучше расскажи мне о старшей госпоже Жулань. О её помолвке, что расстроилась месяц назад. Ты, наверное, слышала что-нибудь среди слуг?
Лю Ма замешкалась — старая привычка не сплетничать о хозяевах боролась в ней с очевидным желанием поделиться накопленными за месяцы наблюдениями.
— Слышала разное, госпожа, — призналась она наконец, понизив голос, будто опасаясь, что стены дома могут донести её слова не по назначению. — Одни говорят, будто сын градоначальника сам передумал, увидев более выгодную партию в столице. Другие шепчутся, что госпожа Жулань сама подстроила это расстройство — мол, ей не хотелось быть женой простого чиновничьего сынка, когда есть шанс попасть прямо в императорский дворец.
Су Мяо приподняла бровь.
— То есть, по слухам, Жулань сама всё это устроила — чтобы отправиться во дворец вместо расстроенного брака?
— Так болтают некоторые, госпожа. Но потом ведь странным образом вышло, что во дворец отправляют не её, а вас…
Лю Ма замолчала, явно только сейчас сообразив, насколько странно звучит эта деталь вслух. Если Жулань действительно расстроила собственную помолвку в надежде оказаться среди отобранных невест императорского гарема — а вместо этого место заняла младшая, никому не нужная сестра, — то это означало либо чудовищную неудачу для самой Жулань, либо нечто более сложное: возможно, старшая сестра вообще не планировала попадать во дворец сама, а всего лишь хотела освободить себя от нежеланного брака, прекрасно зная, что следующей в списке окажется именно третья дочь.
«Если Жулань действительно способна на такую многоходовую игру — расстроить собственную помолвку, чтобы избежать нежеланного мужа, и одновременно избавиться от неудобной младшей сестры, отправив её прямиком в опасное дворцовое окружение, — то она куда более серьёзный игрок, чем я предполагала изначально».
Су Мяо вспомнила подаренную вчера серебряную заколку — слишком похожую на украшение той придворной дамы, что погубила её в прошлой жизни. Совпадение? Или тщательно продуманный жест, смысл которого раскроется лишь позже?
— Спасибо, Лю Ма, — сказала она вслух. — Ты очень помогла. И раз уж ты не побоялась рассказать мне это — я запомню твою верность.
Служанка удивлённо посмотрела на неё, явно не ожидая подобной благодарности за обычную сплетню, но с достоинством поклонилась, явно тронутая этими словами больше, чем показывала.
***
Ближе к полудню Су Мяо решила действовать. Она сменила простое домашнее платье на чуть более приличное — не роскошное, но опрятное, — накинула на плечи тёмный плащ с капюшоном и, вопреки всем правилам этикета для благородных барышень, вышла из дома одна, без сопровождения служанки или пожилой родственницы, как то было бы положено.
Лю Ма всплеснула руками, узнав об этом намерении.
— Госпожа третья, барышням не пристало ходить по торговым улицам одним! Что скажут люди, если увидят вас без сопровождения?
— Люди скажут, что третья дочь Су сошла с ума перед отъездом во дворец, — спокойно ответила Су Мяо, поправляя капюшон. — Пусть говорят. Через три дня меня здесь уже не будет, а слухи — останутся заботой моих сестёр и матери. Я не собираюсь оставлять этому дому ничего, кроме долгов — и намерена хотя бы попытаться исправить это, пока у меня ещё есть время.
Дорога до лавки ростовщика Вэна заняла не больше получаса — уездный город Цинхэ был невелик, и торговые ряды располагались недалеко от жилых кварталов. По пути Су Мяо внимательно вглядывалась в улицы, вспоминая их совсем иначе — из своей прошлой жизни она помнила Цинхэ лишь по коротким упоминаниям в докладах отца, как один из десятков захолустных уездов, не стоящих особого внимания столичной знати. Теперь, идя по этим самым улицам собственными, чужими ногами, она видела совсем иную картину: обветшалые, но по-своему живые лавки, торговцев, зазывающих покупателей, детей, гоняющих обруч вдоль сточных канав, — и во всём этом чувствовалось не столичное величие, а простая, упорная жизнь маленького городка, из которого она теперь была вынуждена уехать навсегда.
Лавка ростовщика Вэна встретила её запахом пыли, старого дерева и туши — характерным ароматом всех подобных заведений, где судьбы должников решались за грубыми деревянными счётами и потрёпанными бухгалтерскими книгами. За стойкой, обложенный этими самыми счётными дощечками, сидел сам Вэн — тучный мужчина средних лет, с маленькими, вечно бегающими глазками, привыкший, что все, кто к нему приходят, приходят с поклоном и просительной, заискивающей интонацией в голосе.
— О, никак это юная госпожа из дома Су, — протянул он, не потрудившись даже встать при её появлении. — Пришли просить об отсрочке долга вашего почтенного отца? Боюсь, что моё терпение уже…
— Я пришла не просить, — перебила его Су Мяо тихо, но твёрдо, скидывая капюшон, чтобы он мог видеть её лицо. — Я пришла предложить сделку, господин Вэн.
Брови ростовщика удивлённо поползли вверх — очевидно, подобное начало разговора было ему в новинку.
— Сделку? — он смерил её оценивающим взглядом, явно пытаясь понять, что за игру затеяла эта странная девица. — Барышня, при всём уважении, что может предложить мне девица, у которой, судя по одежде и репутации вашей семьи, нет ни гроша за душой?
Су Мяо не смутилась. Она достала из-за пояса свёрнутый лист бумаги — тот самый, что она набросала прошлой ночью, тщательно продумывая каждую фразу, — и положила его на стойку между ними.
— Через три дня я стану наложницей во дворце, — произнесла она размеренно, наблюдая за реакцией собеседника. — Пусть низшего, четвёртого ранга, но всё же лицом, вхожим в те покои, куда обычному городскому торговцу, каким бы состоятельным он ни был, вход закрыт навсегда. Долг моего отца составляет три тысячи серебряных лянов, если я правильно прочитала записи в его счётных книгах. Я предлагаю следующее: вы простите половину этого долга уже сейчас, признав его закрытым. Вторую половину я обязуюсь вернуть вам сама, находясь во дворце, в течение одного года — не деньгами, поскольку у наложницы низшего ранга их попросту нет, а услугами, которые со временем окажутся куда ценнее серебра. Взамен я даю вам не пустое обещание с бумаги, а нечто более существенное: покровительство человека, вхожего во внутренние покои дворца.
Вэн хрипло усмехнулся, откидываясь на спинку стула.
— Покровительство от наложницы четвёртого ранга? Барышня, при всём уважении к вашей смелости, но при дворе такие, как вы, — что пылинка на ветру. Сегодня есть, завтра, если не понравитесь кому-то из старших наложниц, вас может не быть вовсе. О каком покровительстве вы можете говорить, если сами не уверены, доживёте ли до следующего Нового года в этих золочёных стенах?
— Возможно, вы правы, — Су Мяо не отвела взгляда, хотя внутри у неё что-то сжалось при этих словах — слишком точно они отражали её собственную судьбу в прошлой жизни. — А возможно, через год эта самая пылинка окажется тем, кому вы будете рады оказать услугу заранее, пока другие ростовщики, менее прозорливые, будут кусать себе локти за упущенную возможность. Решать вам, господин Вэн. Но подумайте вот о чём: сколько таких, как я, дочерей обедневших родов, приходили к вам за эти годы с гордыми словами о будущей удаче — и сколько из них хоть раз предлагали вам конкретную сделку, а не пустые слёзы и заискивающие просьбы об отсрочке?
В лавке повисла долгая, тягостная тишина. Вэн изучал её лицо — простое, спокойное, без единой слезинки, без единой заискивающей нотки в голосе, без той нервной суетливости, что была свойственна большинству должников и их родственников, приходивших в его лавку. Это было странно. Настолько странно, что его торгашеское чутьё, обострённое годами общения с людьми всех сортов, инстинктивно шевельнулось: перед ним сидела не отчаявшаяся, забитая девушка, готовая на всё от страха, а кто-то, кто, кажется, уже всё продумал и просчитал наперёд, вплоть до его собственной реакции.
— Допустим, я соглашусь на половину долга сейчас, — медленно произнёс он, барабаня толстыми пальцами по стойке. — Чем вы докажете, что не забудете о старом ростовщике из провинциального Цинхэ, едва окажетесь в блистательных дворцовых стенах, среди шёлка и золота?
Су Мяо слегка улыбнулась — впервые за весь разговор, и в этой улыбке было что-то такое, что заставило Вэна почувствовать лёгкий, необъяснимый холодок вдоль спины.
— Ничем, кроме одного простого наблюдения, господин Вэн. Люди, которые тратят все свои силы на пустые слёзы и жалобы на судьбу, редко потом помнят о старых долгах и старых союзниках — им попросту не до того, они слишком заняты собственным отчаянием. А люди, которые вместо слёз тратят силы на продуманные сделки, — такие люди помнят всегда. Потому что для них сделка — это не просто временная выгода, а часть их репутации. А репутация — единственное, что у меня останется, когда я войду в те дворцовые ворота без единого союзника, без единой знатной родственницы, готовой протянуть руку помощи. Мне нужно, чтобы хоть кто-то в этом городе видел во мне не жалкую жертву обстоятельств, а человека, способного держать слово. И я предпочитаю, чтобы этим человеком оказались именно вы — раз уж вы держите в своих руках судьбу всей моей семьи.
Вэн долго молчал, разглядывая её так, будто видел впервые не робкую барышню из обедневшего рода, а нечто совершенно иное. Затем медленно кивнул, всё ещё с некоторым недоверием в маленьких, цепких глазах.
— Хорошо, госпожа третья. Договоримся так: я списываю половину долга вашего отца прямо сейчас, о чём составим соответствующую расписку. Вторую половину вы обязуетесь вернуть в течение года любыми услугами, которые окажутся в ваших силах при дворе — но с одним условием. Если через год вы не выполните своего обещания ни в каком виде, весь долг, вместе с процентами за отложенное время, автоматически ложится на плечи вашего отца в двойном размере. Согласны на такие условия?
Условие было жёстким, но справедливым с точки зрения человека его профессии — Су Мяо это понимала. Она на секунду прикрыла глаза, мысленно взвешивая риски, а затем твёрдо кивнула.
— Согласна.
Час спустя, покидая лавку ростовщика с подписанной, скреплённой печатью распиской в руках, Су Мяо чувствовала непривычное, почти забытое чувство — лёгкое, осторожное удовлетворение от первого самостоятельно выигранного раунда в новой партии, которую она вела против собственной судьбы.
За её спиной осталась не просто уменьшенная вполовину долговая расписка отца — осталось нечто куда более важное для будущего: первый человек в этом городе, который посмотрел на неё не как на никчёмную, никому не нужную дочь обедневшего рода, а как на потенциального будущего игрока, чью благосклонность стоит заслужить заранее.
«Один есть, — подумала она, ступая на пыльную, шумную улицу под ярким полуденным солнцем. — И это только начало пути, который в прошлой жизни я даже не пыталась пройти самостоятельно, слепо доверяя тем, кто должен был меня защищать».
До возвращения домой оставалось всего несколько кварталов, но Су Мяо, вопреки собственному благоразумию, свернула не на главную улицу, а в тихий, малолюдный переулок у старого храма Гуаньинь — туда, где, судя по обрывочным воспоминаниям нового тела, младшая версия её самой любила прятаться в детстве от насмешек старших сестёр.
Ей хотелось немного тишины перед тем, как снова окунуться в напряжённую, полную скрытых интриг атмосферу родного дома.
Тишины, впрочем, не получилось.