Возвращение отряда Юэ Фэя из разорённого храма заняло ещё десять дней столь же трудного пути, но на этот раз тяжесть дороги ощущалась совершенно иначе: не гнетущей неизвестностью, как во время похода туда, а напряжённым, почти торжественным чувством людей, несущих с собой нечто, способное изменить многое в судьбах, о которых сами они, за исключением самого полководца, не имели ни малейшего представления. Юэ Фэй, свято храня доверенную ему находку, не позволил себе даже развернуть свёрток в пути, справедливо рассудив, что честь первого прикосновения к содержимому, пролежавшему в земле более полувека, принадлежит по праву лишь той, кому эта находка предназначалась изначально.
Доставить свёрток в столицу, минуя внимание соглядатаев канцлера Вэй Чжуна, оказалось делом ничуть не менее сложным, чем сам поход: Юэ Фэй, вместо того чтобы лично являться ко двору с докладом, что неминуемо привлекло бы излишнее внимание к его недавней отлучке из пограничного гарнизона, вновь прибегнул к услугам верного Дуань Фу, который, пользуясь своим неприметным ремеслом торговца благовониями, сумел доставить драгоценную находку в столицу спрятанной среди обычного товара, минуя все таможенные и дворцовые проверки без малейшего подозрения со стороны бдительной стражи.
***
Су Мяо получила свёрток поздним вечером, в своих покоях, куда допускались в этот час лишь самые доверенные служанки, включая, разумеется, неизменную Сяо Тао, стоявшую на страже у дверей, покуда её госпожа, дрожащими от волнения, но твёрдыми в своей решимости руками, разворачивала истлевшую от времени промасленную ткань, хранившую внутри себя тайну, за которой она охотилась столько долгих месяцев кропотливых, полных опасности поисков.
Внутри свёртка обнаружились три предмета, каждый из которых, по мере их извлечения, заставлял сердце Су Мяо биться всё чаще: небольшая, искусно выполненная нефритовая подвеска в форме феникса — украшение, какое, по строгим правилам придворного этикета, могла носить лишь законнорождённая дочь императора; свиток, перевязанный истлевшей от времени, но всё ещё различимой шёлковой лентой императорского пурпурного цвета; и, наконец, небольшая деревянная шкатулка, внутри которой, к её изумлению, оказалась официальная, скреплённая подлинной императорской печатью грамота, подтверждающая законность рождения принцессы Ань Ли от законной супруги императора Юнчжэна, — грамота, которую, судя по всему, сама принцесса сумела каким-то чудом сохранить у себя при бегстве из дворца, прежде чем спрятать в надёжном, известном лишь ей одной месте.
***
Развернув свиток, перевязанный пурпурной лентой, Су Мяо обнаружила ещё одно, последнее звено этой долгой, растянувшейся на десятилетия истории — письмо, написанное собственной рукой принцессы Ань Ли, адресованное «тому из моих потомков, кто однажды найдёт в себе мужество и справедливость восстановить правду, которую я не сумела отстоять при жизни»:
«Если ты читаешь эти строки, — гласило письмо, выцветшие от времени, но всё ещё разборчивые чернила которого хранили в себе отчаяние и надежду женщины, писавшей их полвека назад, — значит, небо наконец сжалилось надо мной и послало потомка, достаточно упорного и достаточно преданного истине, чтобы отыскать это последнее свидетельство моей невиновности. Я не была рождена наложницей низкого происхождения, как утверждают те, кто изгнал меня из отчего дома, — я законная дочь императора Юнчжэна и его супруги, ставшая свидетельницей преступления, которое некие люди сочли более удобным свалить на невинную, беззащитную девушку, чем расследовать до конца истину о гибели моего отца».
***
«Не знаю, доживу ли я до того дня, — продолжалось письмо, — когда правда эта будет восстановлена, но верю, что род наш, лишённый несправедливо законного положения, однажды даст миру потомка, способного не только вернуть себе утраченное, но и, что важнее, сделать это не ради мести или тщеславия, а ради самой справедливости, которую я всю жизнь ценила превыше собственного благополучия. Помни, дитя моё, кем бы ты ни была: кровь наша не запятнана тем клеветническим наветом, что послужил причиной моего изгнания, и ты вправе носить это знание с гордостью, но применяй его с мудростью, а не с гневом, ибо гнев рождает лишь новые несправедливости, тогда как терпеливая, взвешенная справедливость способна исцелить даже самые старые раны рода».
Дочитав эти строки, Су Мяо долго сидела неподвижно, держа в руках драгоценное, наконец обретённое доказательство, ради которого она прошла столь долгий и трудный путь — путь, начавшийся с полустёртой надписи на старом зеркале, продолживший через архивные свитки, семейные предания опальных родов и, наконец, разорённый горный храм, где полвека пролежал в земле последний, самый важный завет её несчастной, но не сломленной духом прабабки.
***
— Она словно знала, — прошептала Су Мяо, обращаясь скорее к самой себе, чем к молчаливо стоявшей неподалёку Сяо Тао, — что однажды найдётся тот, кто продолжит её дело. Быть может, небо и вправду связывает нити наших судеб крепче, чем мы, живущие в суете каждого отдельного дня, способны осознать в полной мере.
Теперь, обладая наконец полным, неопровержимым набором доказательств — официальной грамотой о законном происхождении, личным письмом самой принцессы, медицинским отчётом монаха Хуэй Мина и косвенными свидетельствами архивных находок о заговоре рода Ли-Чан и канцлера Хэ Юнфэна, — Су Мяо стояла на пороге решения, куда более сложного и ответственного, чем сам долгий поиск: как и когда представить эту правду императору и двору так, чтобы восстановить справедливость для памяти прабабки, не вызвав при этом смуты, способной пошатнуть и без того хрупкое равновесие сил при дворе, где потомки давнего заговора — род Ли-Чан во главе с осторожным Ли Дэминем — по-прежнему занимали заметное, хотя и не первостепенное положение.