Деревня Тегоу лежала в трёх днях пути от уездного города, у подножия невысоких, но каменистых гор, где почва была бедной, а зимы — долгими. Здесь, в семье деревенского кузнеца Юэ Дэшаня, и родился мальчик, которому суждено было однажды стать одним из немногих людей при дворе, кому императрица Су Мяо доверяла безоговорочно.
Отец его, Юэ Дэшань, был человеком немногословным и суровым, но справедливым: односельчане несли ему в починку не только серпы и мотыги, но и приходили за советом, когда две семьи не могли поделить межу или спорили из-за украденной курицы. Мать, госпожа Линь, умерла, когда Юэ Фэю было семь лет, оставив после себя лишь старую шёлковую ленту для волос и наставление, которое мальчик запомнил на всю жизнь: «Сила без чести — просто грубая сила. Помни об этом, когда вырастешь и станешь сильным».
С детства Юэ Фэй отличался от других деревенских мальчишек не ростом и не смелостью — этого хватало у многих, — а упрямым, почти маниакальным стремлением делать всё до конца правильно. Когда деревенские мальчишки соревновались, кто быстрее добежит до старого храма на холме, Юэ Фэй прибегал последним, потому что останавливался помочь упавшему товарищу, даже если тот был из соперничающей ватаги. Когда мальчишки воровали персики из чужого сада, Юэ Фэй никогда не ел ворованного — не потому что боялся наказания, а потому что, по его собственным словам, «не может есть то, что взял у другого без спроса, даже если это всего лишь персик».
Отец, видя эту черту сына, не радовался ей открыто, но и не пытался переломить. Однажды, когда семилетний Юэ Фэй отказался соврать соседу о том, кто разбил его кувшин, хотя ложь могла бы избавить семью от возмещения ущерба, Юэ Дэшань молча заплатил за кувшин из своих скудных сбережений, а вечером сказал сыну лишь одно:
— Правда стоила дороже кувшина. Ты поступил верно.
Военному делу Юэ Фэй начал учиться случайно. В деревню однажды пришёл странствующий монах-воин по имени Чжоу Тун, искавший приюта на зиму в обмен на помощь по хозяйству. Заметив, с каким упорством двенадцатилетний мальчик тренируется с самодельным деревянным мечом за кузницей отца, монах предложил обучить его настоящей технике боя — не за плату, а просто потому, что редко встречал в юных учениках такое сочетание силы духа и скромности.
Три зимы подряд, пока Чжоу Тун гостил в деревне, он обучал Юэ Фэя не только владению копьём и мечом, но и основам стратегии, чтению простых военных трактатов и, что важнее всего, кодексу чести воина: «Меч поднимают не ради славы и не ради мести, а ради защиты тех, кто сам защититься не может». Эти слова Юэ Фэй пронёс через всю жизнь, и много позже, уже будучи полководцем на южной границе, повторял их своим ученикам почти дословно.
В шестнадцать лет, когда в провинции начался голод из-за неурожайного года, а бандитские шайки, пользуясь слабостью местных властей, принялись грабить деревни, Юэ Фэй впервые взял в руки не деревянный, а настоящий меч, чтобы защитить родное Тегоу. Собрав десяток таких же юношей, он организовал ночной дозор вокруг деревни, и когда банда из тридцати человек попыталась напасть на амбары с последним зерном, именно отряд Юэ Фэя отбил нападение, потеряв лишь двоих раненых против дюжины убитых и раненых бандитов.
Слух об этом дошёл до уездного начальника, который, не имея достаточно солдат для охраны всего уезда, предложил юноше место в местном гарнизоне. Отец, к тому времени уже немолодой и слабеющий здоровьем, благословил сына на этот путь, сказав напоследок:
— Я всю жизнь ковал оружие для чужих рук. Может, тебе суждено самому держать меч так, как я хотел бы держать его в молодости, если бы небо дало мне другую судьбу.
Юэ Дэшань умер спустя два года, пока сын служил в уездном гарнизоне, и Юэ Фэй, получив известие слишком поздно, не успел проститься с отцом — эта незажившая рана осталась с ним на всю жизнь и, как позже говорили близкие к нему люди, отчасти объясняла его особую бережность к семьям погибших солдат: он лично следил, чтобы вдовам и сиротам павших воинов доставляли положенное содержание вовремя, а не с обычной для чиновников волокитой.
Через уездный гарнизон, отличившись в подавлении ещё нескольких бандитских шаек, двадцатилетний Юэ Фэй был замечен проверяющим офицером столичной гвардии и приглашён на смотр в столицу — редкая честь для простого крестьянского сына без покровителей и связей. Пройдя суровый отбор, где из трёхсот претендентов брали не больше тридцати, он поступил в третий корпус столичной гвардии — Гвардию Небесного Спокойствия, — отвечавшую за порядок в самой столице.
Именно там, патрулируя улицы и рынки столицы, молодой сотник Юэ Фэй впервые увидел наложницу Су, тогда ещё не поднявшуюся до высоких рангов гарема, но уже известную своей проницательностью в торговых делах. Произошло это при обстоятельствах, которые он не забыл до конца дней: его отряд был вызван разобраться со спором на рынке шёлка, где купец обвинял приказчика госпожи Су в обмане с весами. Юэ Фэй, привыкший разбираться в подобных делах по справедливости, а не по положению сторон, готовился было наказать приказчика, пока сама госпожа Су, явившись лично, не доказала при помощи собственных расчётов и свидетельских показаний, что обманутым был как раз приказчик, а не купец.
Он запомнил тогда не столько её лицо, сколько спокойствие и точность, с которой она разбирала цифры прямо на рыночной площади, не повышая голоса и не унижая никого из спорящих. «Вот человек, — подумал он тогда, — который ищет не победы, а истины». Эта мысль, невысказанная и не понятая им самим до конца, стала первым, едва заметным зерном того глубокого уважения, что позже переросло в чувство, которому не суждено было воплотиться, но которое навсегда определило его преданность и её делу, и всей императорской семье.
Через три года служба Юэ Фэя в третьем корпусе прервалась восстанием на южной границе, вспыхнувшим из-за непомерных налогов, наложенных на местных землевладельцев жадным наместником. Столичная гвардия, по закону, не могла покидать пределы столичного округа дольше одного сезона, и потому для подавления мятежа спешно собирали особый экспедиционный отряд из добровольцев разных корпусов. Юэ Фэй, узнав об этом, вызвался одним из первых, несмотря на то что подобный шаг означал разрыв со столичной карьерой и переход в куда менее престижные пограничные войска.
Восстание на юге он подавил не жестокостью, а редким для того времени сочетанием твёрдости и справедливости: разбив основные силы мятежников в трёх сражениях, он вместе с тем добился смещения того самого жадного наместника, чьи поборы и стали причиной бунта, и лично проследил, чтобы уцелевшим мятежникам, сложившим оружие добровольно, была объявлена амнистия. Именно за эту кампанию он получил ранг полководца и был назначен командующим одним из южных пограничных гарнизонов — пост, который занимал вплоть до тех событий, что связали его судьбу с судьбой императорской семьи гораздо теснее, чем он мог представить в молодости, патрулируя рынки столицы простым сотником.
Так простой деревенский сын кузнеца, воспитанный на строгом наставлении покойной матери и трёх зимах учения у странствующего монаха, стал одним из самых честных и преданных военачальников империи — человеком, чьё имя следующие поколения будут вспоминать не за жестокие победы, а за редкую в его времена верность слову чести.