Религиозная жизнь империи не строилась на единой, обязательной для всех вере, а представляла собой сложное переплетение трёх начал, редко противоречивших друг другу, но по-разному важных для разных сословий: государственного культа Неба, которому подчинялся лично император как Сын Неба; философского учения о правильном порядке вещей, определявшего этикет и государственное управление; и народных верований в духов предков, местных божеств и покровителей ремёсел, к которым простой люд обращался в повседневных нуждах.
Культ Неба оставался исключительной привилегией императора: только он один имел право совершать ежегодное жертвоприношение на алтаре Неба в день зимнего солнцестояния, испрашивая у высших сил благополучие для всей империи на будущий год. Церемония эта готовилась месяцами, требовала строжайшего поста и очищения самого императора, и любое нарушение ритуала — оговорка в молитве, неверно поставленная жертвенная чаша — считалось дурным предзнаменованием, способным поколебать доверие подданных к самому праву императора на трон.
***
Простой народ, не имевший доступа к столь высоким материям, куда охотнее обращался к культу предков, составлявшему подлинную основу духовной жизни каждой семьи, от бедной крестьянской хижины до богатейшего столичного особняка. В каждом доме имелась семейная табличка с именами усопших предков, перед которой полагалось воскурять благовония в дни поминовения и сообщать о важных событиях в жизни семьи — свадьбах, рождениях детей, крупных сделках, — как если бы предки, ушедшие из мира живых, продолжали незримо наблюдать за судьбой рода и покровительствовать ему.
Именно эта традиция сыграла особую роль в судьбе самой Су Мяо: обнаружив в тайных документах свидетельства своего истинного происхождения от опальной принцессы Ань Ли, она долгие годы не решалась установить для неё поминальную табличку в открытую, опасаясь навлечь подозрения, и лишь достигнув положения, достаточно прочного, чтобы не бояться разоблачения, смогла наконец воздать покойной прабабке подобающие почести — поступок, значивший для неё самой куда больше, чем любые внешние почести императорского двора.
***
Праздничный календарь империи строился вокруг смены сезонов и связанных с ними земледельческих циклов, а важнейшим праздником года оставался Новый год по лунному календарю, отмечавшийся торжествами, длившимися пятнадцать дней подряд — от домашних жертвоприношений предкам в первую ночь до праздника фонарей, завершавшего гуляния. Во дворце Новый год сопровождался особенно пышными церемониями: императорским пиром для высших сановников, раздачей подарков верным слугам и, что было немаловажно для самой Су Мяо в её торговых начинаниях, временным снижением пошлин на некоторые товары, что делало этот период особенно выгодным для купеческих сделок.
Праздник середины осени, приходившийся на день полнолуния восьмого месяца, посвящался лунному божеству и сбору урожая; в этот день по всей империи, от дворца до самой захолустной деревни, пекли особые лунные пряники с начинкой из бобовой пасты или солёного яичного желтка, а семьи собирались вместе, чтобы полюбоваться полной луной — обычай, сохранявшийся неизменным на протяжении многих поколений, невзирая на смену династий и правителей.
***
Праздник драконьих лодок, отмечавшийся в пятый день пятого месяца, изначально задумывался как день поминовения честного сановника древности, бросившегося в реку в знак протеста против несправедливости правителя, но со временем приобрёл и практическое значение: считалось, что в этот день, на пике летней жары, особенно важно защититься от болезней и злых духов, поэтому дома украшали пучками полыни, а детям вешали на шею мешочки с ароматными травами — обычай, знакомый Су Мяо ещё по её провинциальному детству, когда тётушка Чэнь ежегодно шила такие обереги для всех соседских ребятишек.
Помимо общегосударственных праздников, в каждой провинции существовали и местные торжества, связанные с почитанием духов-покровителей конкретной местности: духа реки, духа горы, покровителя определённого ремесла. В родной провинции Су Мяо особо почитался дух-покровитель шёлковых мастериц, и ежегодный праздник в его честь, скромный по столичным меркам, но важный для местных ткачих, впоследствии дал Су Мяо, уже занявшей высокое положение при дворе, идею для развития шёлкового промысла в родных краях — она добилась выделения средств на улучшение станков для мастериц, которые когда-то, в её второй жизни, работали бок о бок с её приёмными сёстрами.
***
Буддийские и даосские монастыри, хотя формально и не участвовали в государственном культе, играли важную роль в духовной и общественной жизни империи, служа не только местом молитвы, но и хранилищем знаний, приютом для сирот и странников, а порою — и тайным убежищем для тех, кому требовалось скрыться от опасности. Монастырь Чистого Лотоса, где долгие годы хранились документы, подтверждавшие происхождение принцессы Ань Ли, был выбран её преданными слугами именно потому, что монастырские архивы редко подвергались проверке светскими властями, а монашеский обет неразглашения защищал доверенные тайны надёжнее любого дворцового сейфа.
Монах Хуэй Мин, живший отшельником у горы Эмэй и хранивший последнее звено доказательств происхождения принцессы, воплощал собой ту особую роль странствующих и отшельничающих монахов, что стояли вне обычной иерархии государственных и родовых интересов: не связанные ни с одним придворным кланом, ни с одной торговой гильдией, такие люди нередко становились единственными, кому можно было доверить тайну, слишком опасную для хранения среди мирян, вовлечённых в сеть придворных обязательств и родовых счетов.
***
— Небо видит всё, — сказала однажды старая настоятельница монастыря Чистого Лотоса юной Су Мяо, вручая ей один из документов, столько лет хранившихся в монастырских стенах, — но Небо действует не через громы и знамения, а через терпение тех, кто хранит правду достаточно долго, чтобы дождаться часа, когда её можно будет открыть без риска для невинных.
Эти слова, простые на первый взгляд, отражали саму суть религиозной жизни империи: вера здесь редко проявлялась в пылком, показном благочестии, куда чаще — в терпеливом, почти незаметном постоянстве повседневных обрядов, поминовении предков, соблюдении сезонных праздников и тихом, невысказанном убеждении, что справедливость, пусть и отсроченная на годы или даже на целую жизнь, рано или поздно восторжествует — убеждении, которое сама Су Мяо пронесла через две свои жизни и в конце концов доказала на собственном примере.