Оставшиеся месяцы жизни Юэ Фэя, обеспеченные лучшей заботой, что могли предложить придворные лекари и неизменное внимание самой Су Мяо, распорядившейся выделить старому полководцу удобные покои неподалёку от собственного дворца, дабы иметь возможность навещать его чаще, чем позволяло бы расстояние до его прежнего жилища при академии, прошли не в печальном, унылом ожидании неизбежного конца, а в том же деятельном, полном смысла духе, что определял всю его предшествующую жизнь.
Он продолжал, насколько позволяло убывающее с каждым днём здоровье, принимать своих учеников из академии, передавая им теперь уже не столько практические навыки владения оружием, для демонстрации которых ему более недоставало физических сил, сколько последние, самые сокровенные наставления о нравственной сути истинного воинского служения — наставления, которые молодые офицеры слушали теперь с особым, обострённым вниманием, понимая, сколь драгоценно и ограничено оставшееся им время для подобного личного общения с почтенным наставником.
***
— Помните, — говорил он своим ученикам во время одной из последних подобных бесед, собравшимся у его постели тесным, скорбным кругом, — что истинная сила воина заключается не в остроте его меча или крепости его доспехов, а в чистоте его намерений и неизменной верности данному однажды слову чести. Я видел на своём веку немало людей, обладавших куда большей физической силой, чем я сам, но лишённых этой внутренней чистоты, — и все они, рано или поздно, пали жертвами собственных, неконтролируемых амбиций или элементарного предательства принципов, которым, по их собственным словам, они якобы служили. Пусть моя собственная жизнь, при всей её скромности по сравнению с деяниями великих полководцев прошлого, послужит вам примером того, что честность и преданность справедливости, сохранённые до конца, стоят куда больше любых военных триумфов, добытых ценой предательства собственной совести.
Ли Мин, присутствовавший при большинстве подобных последних наставлений своего учителя вместе с прочими учениками академии, воспринимал эти слова с особой, личной болью, понимая, что теряет не просто уважаемого наставника, но и человека, чья дружба с его собственной матерью на протяжении столь многих лет сделала его почти членом их семьи.
***
— Учитель, — спросил он однажды, оставшись наедине с умирающим полководцем в один из его последних, относительно ясных дней, — не боитесь ли вы того, что ждёт нас всех за порогом этой жизни? Матушка рассказывала мне о буддийских учениях относительно перерождения душ, но признаюсь честно, не могу до конца понять, находите ли вы в этих учениях подлинное утешение перед лицом неизбежного.
— Честно говоря, дитя моё, — ответил Юэ Фэй с той же спокойной, лишённой всякого притворства прямотой, что определяла весь его характер, — я не могу сказать наверняка, что именно ждёт меня за этим порогом, и полагаю, что подобная неопределённость есть удел всякого смертного человека, сколь бы учёным или благочестивым он ни был. Но я нахожу утешение не столько в надежде на конкретное продолжение существования моей собственной души, сколько в уверенности, что дело, которому я посвятил свою жизнь, — дело справедливости и чести, — продолжится через тех, кому я успел передать эти принципы, вроде тебя самого и прочих моих учеников. В этом смысле, полагаю, истинное бессмертие человека заключается не в продолжении его собственного, индивидуального существования, а в том наследии, что он оставляет живущим после него, — наследии, что, надеюсь, переживёт саму память о моём скромном, конкретном имени на многие поколения вперёд.
***
Последние дни Юэ Фэя прошли в окружении самых близких ему людей: Су Мяо, навещавшей его теперь ежедневно, невзирая на все свои государственные обязанности; госпожи Инь, чья собственная мудрая, спокойная поддержка помогала подруге справляться с нарастающей скорбью предстоящей утраты; Ли Мина и прочих учеников академии, чьё присутствие служило старому полководцу живым, осязаемым напоминанием о продолжении дела его жизни в достойных, преданных руках.
Скончался Юэ Фэй тихо, во сне, в один из ясных весенних дней, когда за окном его покоев только начинали распускаться первые цветы, — смерть, лишённая мучительных страданий, которых так опасалась Су Мяо на протяжении последних, самых тяжёлых месяцев его болезни, и которую сама она впоследствии сочла достойным, милосердным завершением жизни человека, чья честность и преданность справедливости не заслуживали иного, менее спокойного исхода.
***
— Прощай, старый друг, — прошептала Су Мяо, стоя у смертного одра честного воина в окружении его скорбящих учеников и собственной семьи, — верного соратника и вернейшего друга, что я когда-либо имела честь встретить на своём долгом, полном испытаний пути через две прожитые жизни. Пусть память о твоей чести и преданности справедливости живёт в сердцах тех, кому посчастливилось знать тебя, — в моём собственном сердце, в сердцах твоих благодарных учеников и во всей той империи, что стала чуточку справедливее благодаря твоей неизменной верности принципам, которым ты служил без единого отступления на протяжении всей своей достойной, хотя и по-своему одинокой жизни.
Похороны Юэ Фэя, состоявшиеся спустя несколько дней с соблюдением всех воинских почестей, положенных полководцу его заслуг и положения, собрали не только придворных сановников и военачальников, но и множество простых солдат и офицеров, некогда служивших под его командованием, — искреннее, неподдельное свидетельство той глубокой, заслуженной любви и уважения, что снискал этот скромный сын деревенского кузнеца на протяжении всей своей долгой, честной службы империи, ставшей для многих поколений будущих воинов примером истинной, не показной чести воинского служения.